Но теперь, после того как меня сбила машина и я стала безнадежным инвалидом, выяснилось, что всё не так просто. Отличное здоровье искупает многие недостатки, а болезнь, наоборот, может перечеркнуть все достоинства. Больной человек – это всегда тяжкая обуза, каким бы прекрасным он ни был. Всё равно что отличный кожаный чемодан без ручки. Или красивый светильник без лампы. Толку-то ото всех моих личных качеств и приятного лица, если я неполноценна физически и даже шнурки сама себе не завяжу! Кому захочется обременять себя отношениями с беспомощным человеком, которого всё время придется поджидать, подталкивать вперед, порою тащить на себе, терпеть и время от времени утешать и убеждать, что он ничуть не хуже других, зная, что это неправда! Не каждому по силам этот груз. И уж точно подобное испытание не для тех, кто привык жить не заморачиваясь. Разве можно требовать от окружающих жертвовать собой ради инвалида? Наверное, нельзя. Но это значит, что я обречена на одиночество и никогда не смогу выбирать себе друзей. Отныне круг моего общения будет ограничен моими измотанными, подавленными горем родителями, а если захочется пообщаться с кем-нибудь еще, придется искать друзей по несчастью среди таких же инвалидов, как я. И любви в моей жизни больше не будет… Таких, как я, не любят, а жалеют. А я всегда считала, что жалость унижает любовь. Что за будущее меня ждет! Зачем мне жить?
…Саша, ты видишь, я всё понимаю. Я не требую от тебя ни сочувствия, ни любви. Приходи хотя бы просто попрощаться со мной! Мы в последний раз посмотрим друг другу в глаза, в последний раз подержимся за руки… Не бойся, я не буду лить слезы и уговаривать тебя остаться! Мы расстанемся благородно и красиво, как в лучших романах, без неловких объяснений и глупых ссор. Ты будешь в своем лучшем пиджаке и в шляпе-котелке, а я надену модные очки и кофточку от Ванессы Монторо. Тебе ведь важно, чтобы всё было красиво, правда? Мне тоже это важно, мой глупенький тщеславный мальчик, потому что я хочу навсегда сохранить в своем сердце нашу последнюю встречу! И я так же сильно не желаю встречать тебя, сидя в памперсах, с беспомощным убогим видом, как ты не желаешь краснеть передо мной и оправдывать собственную трусость!
День 8
Воскресным утром я проснулась глубоко успокоенной и смирившейся. Возможно, свою роль сыграл обезболивающий укол и принятое на ночь снотворное. Как бы там ни было, спала я крепко и без сновидений, а когда проснулась, впервые за всё время моего пребывания в больнице ощутила голод и желание съесть что-нибудь вкусное, например блинчик с «Нутеллой».
Мама сидела на жестком, неудобном стуле около моей постели и, привалившись спиной к стене, крепко спала с открытым ртом. Я посмотрела на ее бледное опухшее лицо, растрепанные короткие волосы, помятую зеленую блузку с нелепыми ярко-алыми тюльпанами, и мне стало ее ужасно жалко…
Наши с мамой отношения мало отличались от взаимоотношений надоедливой и беспокойной служанки и ее порой взбалмошной и деспотичной малолетней госпожи. Мама относилась ко мне с робким обожанием и прибегала к собственному родительскому авторитету только в самых крайних случаях. Несмотря на внешность прожженной работницы общепита и крикливую «базарную» манеру общения, мама в сущности была наивным и трогательным ребенком с нежной и ранимой душой. Она легко обижалась на пустяки и совершенно не держала удар в трудных ситуациях.
Со мной – своей любимой и единственной дочерью – она обращаться не умела. Пока я была совсем маленькой, перед мамой стояла одна-единственная задача – накормить меня повкуснее. Когда я подросла и начала увлекаться непонятными ей вещами, она прониклась ко мне уважением, доходящим до испуга, и взялась добровольно прислуживать мне. Вечно заискивала предо мной и стремилась предупредить любое мое желание. Горячо и навязчиво нахваливала меня любому, кто готов был ее выслушать: коллегам, соседям, друзьям. Смотрела мне в рот, вникала во все мои интересы, заучивала наизусть мои легко меняющиеся вкусы и предпочтения. Она не понимала меня, но любила всем сердцем и, по ее собственному признанию, больше всего на свете боялась меня потерять. «Ты – единственное, что у меня осталось хорошего в этой поганой жизни!» – часто восклицала она.
А меня к шестнадцати годам уже начинало раздражать ее настороженное и тревожное внимание к моей персоне, ее чрезмерная забота и неуклюжие попытки приобщиться к придуманному мной миру, куда я не хотела ее пускать. И хоть я никогда и не захлопывала перед ней дверь, войти ко мне без спроса мама всё же не могла: нетерпеливо топталась на пороге, с любопытством и смущением заглядывая в дверной проем, и смиренно ожидала приглашения. А я, зная, что она стоит там и ждет, игнорировала ее с хладнокровием, достойным лучшего применения.