– Какого жанра музыку предпочитает мадемуазель? – поинтересовался он, слегка поклонившись в мою сторону.
– Вокально-инструментальную, – усмехнулась я, аккуратно нарезая кольцами баклажаны.
– А конкретнее?
– Инди-рок, – ответила я. – Трип-хоп. Можно классику.
– А как ты относишься к религиозно-обрядовой музыке? – серьезно спросил Ваня с нарочито обеспокоенным лицом.
Я отложила нож и нахмурилась. Мне показалось, что он откровенно надо мной издевается.
– Шаманские завывания не люблю, – произнесла я ледяным тоном. – В церковном пении не разбираюсь. В черных мессах не участвовала, поэтому не знаю, что там обычно слушают.
– Вообще-то я имел в виду Реквием Моцарта, – пожал плечами Ваня. – Обожаю слушать его на кухне с ножом в руках. Вот и подумал, что тебе это, наверное, тоже будет приятно. Тем более ты сама сказала, что классику можно. Но теперь я вижу, что ты, как истинная инди-принцесса, предпочитаешь крошить свои овощи под каких-нибудь «Киллеров» или «Вомбатов».
– Да, я люблю «Киллеров» и «Вомбатов», – подтвердила я, колеблясь между желанием рассмеяться и щелкнуть самонадеянного шутника Ваню по носу. – А почему ты говоришь так, как будто в этом есть что-то смешное или позорное? Не очень-то любезно с твоей стороны!
– Если я тебя обидел, извини! – спохватился Ваня, отбросив шутовство, и примирительно похлопал меня по руке. – Ты права: нет ничего смешного и позорного в том, что тебе нравятся симпатичные молодые англичане с гитарами и сдержанной тоской в голосах. Я и сам их слушал взахлеб, когда был маленьким хипстером и, выходя из дома, подворачивал штаны!
Я невольно расхохоталась.
– Сомневаюсь, что ты когда-то был хипстером, – заметила я, отсмеявшись. – Ты для этого слишком насмешлив, а у хипстеров всё серьезно.
– Быстро ты меня раскусила! – улыбнулся Ваня.
– А какую музыку ты любишь? – с любопытством спросила я.
– Я слушаю разное, – уклончиво ответил он.
– Например? – подначивала я.
Ваня молча включил стереосистему. Песня, которую я услышала, была мне незнакома. Сосредоточенная жесткость ритма и завораживающее отчаяние холодной и угрюмой мелодии совершенно захватили меня. Я плохо уловила смысл английского текста, но мне показалось, что эта песня о разлуке и забвении. В моем воображении возникла картина: пасмурное утро на морском берегу, тяжелые свинцовые волны неумолимо накатывают одна за другой и с грохотом разбиваются о камни, а в песке на коленях стоит человек и плачет, закрыв лицо руками. Но его рыданий не слышно за шумом моря и криком обезумевших чаек. А потом человек уходит, и волны безвозвратно смывают его следы на песке…
– Что это за песня? – нетерпеливо воскликнула я.
– Strange Day, – ответил Ваня. – Моя любимая у The Cure. Жаль, что у них не все песни такие. Есть и девчачьи. Вот эта, например.
И он поставил потрясающий трек, в который я влюбилась с первых нот! Эта песня была обо мне: о моих бессонных ночах, когда я лежала на больничной койке, мучимая болью в спине, и беззвучно плакала от невыразимой тоски; о моих отчаянных мыслях о смерти, о моей жалости к себе, о кошмарных обрывочных снах, вызванных муками души и тела!
– Мне нравится, – тихо промолвила я.
– Charlotte sometimes, – бесстрастно объявил Ваня. Он хотел пошутить, но, увидев мое лицо, передумал.
– Почему ты на меня так смотришь? – с подозрением спросила я.
– Ты очень красивая, – спокойно ответил Ваня.
Он произнес эти слова будничным тоном, без восхищения, словно констатировал факт. Небо – голубое, трава – зеленая, а ты – красивая.
Я опустила глаза и с удвоенным усердием принялась нарезать кабачки и помидоры. Это занятие оказалось нелегким, потому что мои глаза предательски наполнились слезами. Сначала меня растревожила необыкновенная музыка, а затем больно поразил услышанный впервые за долгое время комплимент. После того как я стала инвалидом, от моей красоты, которой я и прежде никогда не ощущала в полной мере, теперь сохранилось одно лишь смутное и размытое воспоминание. Похудевшая, с потухшим взглядом, почерневшими веками, выпадающими от лекарств волосами и тонкими неходячими ногами, которые выглядели так, словно сто лет пролежали в сырой кладовке под спудом старого, никому не нужного хлама, я самой себе казалась жалкой несчастной уродиной. Красивым в моем нынешнем облике было лишь синее платье, да и оно как будто залежалось в шкафу и утратило былую яркость. И вдруг этот едва знакомый, далекий и чужой молодой человек смотрит на меня так пристально, словно узнал во мне родственную душу, и заявляет, что я очень красива. Что это? Жалость? Насмешка? Или всё-таки искренняя симпатия?