Во сне он приходит
И садится напротив меня
За нечто вроде стола
Со столешницей, расписанной звездами.
На нем — его старый желтый свитер,
Который он обычно носил дома.
Вид у него неловкий.
Он старше, чем я его помню.
И еще он печален.
Очень печален.
Я помню эту печаль.
Я жила в этой печали
Как в тумане,
Как зараженная вирусом.
Я отдала ему свое тело,
Чтобы печаль ушла.
Он взял мое тело,
Чтобы уменьшить печаль,
А когда не вышло,
Сделал меня такой же печальной, как он сам.
Но теперь, за этим столом,
Расписанным звездами и падающей галактикой,
Которая, кажется, вот-вот оживет между нами,
Я знаю наверняка, что его печаль — только его,
И не шевелюсь,
Не ухожу и не приближаюсь к нему.
Я ощущаю странное спокойствие,
Поднимаю глаза и вижу,
Что вокруг нас широким кругом сидят
Тысячи, миллионы людей
И мы где-то вроде амфитеатра.
Люди терпеливо и молча ждут.
Кто-то из женщин вяжет подставки под горшки,
Другие — красные флаги.
Кто-то из мужчин, придвинувшись,
Курит сигареты.
На некоторых странные шляпы,
Как у клоунов.
Мой отец не стал бы даже говорить с такими,
И они это знают,
Но в них нет зла.
Внезапно мой отец теряет терпение
И начинает злиться — совсем как раньше.
И говорит со злобным лицом:
«Что ты там ищешь?»
Он кажется таким маленьким и хрупким.
Знаю: мне не надо бы его спасать.
А потом наступает тишина,
Словно купол из жидкого света опускается на нас.
Он держит нас, не выпуская наружу.
Вдруг, откуда ни возьмись,
Словно нарастающий комок из грязи и крови,
Из моей груди вырываются шумы и крики
(кулаки, ножницы, лезвия бритв,
слова «идиот», «ненавижу», «ни за что…» и т. п.).
Из моего тела льются и сочатся,
собираясь в один огромный ком.
И низвергаются потоком,
словно из огромной дождевой тучи,
На голову отца.
Словно ожидая это,
Мой отец принимает удар,
Смотрит вверх и вдруг открывает рот
Так легко и естественно —
И принимает мой поток боли,
Заглатывая его целиком.
И все люди ликуют, радуются, поют и танцуют.
Я не могу отвести от него глаз.
Отец раздувается,
И щеки у него становятся такими красными.
Он вот-вот взорвется,
Не в силах принять в себя больше.
И вдруг по его щекам бегут красные слезы.
Я немного напугана —
Он словно плачет кровавыми слезами.
Но люди все еще ликуют,
Они подбадривают его.
Так продолжается некоторое время.
Отец плачет и плачет кровавыми слезами,
А я все смотрю и смотрю на него,
Не отводя глаз.
Внезапно отец становится мальчиком —
Очаровательным, грустным, умным, игривым.
Он берет меня за руку и ведет в центр
Этого собрания,
Которое теперь превратилось в поле дикой травы,
Щекочущей ноги, гнущейся под ветром.
Мы начинаем прыгать как сумасшедшие.
Мы прыгаем невероятно высоко.
Земля превратилась в огромный батут,
И я не боюсь прыгнуть все выше и выше.
Проснувшись, я думаю:
«Вот оно! Это и есть справедливость».
Скажи это. Сыграй это. Движению «день V» двадцать лет
Сьюзан Селия Суон, исполнительный директор движения «День V»
Пурва Пандай Куллман, старший программный директор движения «День V»
Двадцать лет назад пьеса Ив Энслер «Монологи вагины» дала начало движению День V, в котором приняли участие активисты со всего мира, объединенные общей целью: положить конец насилию над женщинами. И сама пьеса, и ее автор взорвали сцену, заслужив громкие заголовки и восторженные отзывы. Вечер за вечером в зрительных залах не было свободного места; пьеса разрушала табу и смывала границы, открывая двери для диалога, который раньше был невозможен. Гнетущее молчание, которым прежде были окутаны истории о жестоком обращении с женщинами и насилии по отношению к ним, было прервано. Это был прорыв. В 2006 году газета «Нью-Йорк таймс» назвала «Монологи вагины» «пожалуй, главной пьесой политического театра последнего десятилетия». С тех пор и сама пьеса, и ее автор Ив Энслер получили всеобщее признание и множество наград — от премии «Оби» до «Тони».