«И, любовью дыша, были оба детьми
В королевстве приморской земли,
Но любили мы больше, чем любят в любви, —
Я и нежная Адель-Ли,
И, взирая на нас, серафимы небес
Той любви нам простить не могли».
Каждая женщина, которая заняла железное место в моем сердце, сумела растрогать небо. Но Адель в моих глазах была выше, чем любая женщина. Неужели небо взревновало к нашей любви, и забрало ее у меня?
«Оттого и случилось когда-то давно,
В королевстве приморской земли, —
С неба ветер повеял холодный из туч,
Он повеял на Адель-Ли;
И родные толпой многознатной сошлись,
И ее от меня унесли,
Чтоб навеки ее положить в саркофаг,
В королевстве приморской земли».
Машу рукой в воздухе и кривлюсь, чтобы прогнать мерзкие мысли. Ее забрала непогода. А слова матери — детская сказка.
Мона что-то бормочет себе под нос во сне, я прижимаюсь рукой к ее скуле и возвращаю умиротворение. Я бы хотел, чтобы и ее касание сумело развеять мои страхи и разогнать дождливые тучи, которые нависают надо мной уже два года.
«Половины такого блаженства узнать
Серафимы в раю не могли, —
Оттого и случилось, (как ведомо всем
В королевстве приморской земли), —
Ветер ночью повеял холодный из туч
И убил мою Адель-Ли».
Я хмурюсь и встаю с постели достаточно резко, чтобы Мона во сне тоже нахмурила носик и поджала к животу колени. Поняв, что чуть не разбудил ее, тихо и недовольно вздыхаю себе в укор. Что с тобой не так, Мур? Как ты поступаешь с этой девочкой? Польщенный женским обществом, я успел узнать их мир достаточно хорошо. И, пожалуй, самое главное откровение женщины — это позволить мужчине увидеть себя спящей, беззащитной и уязвимой. Ненакрашенной, с растрепанными волосами и совсем в несексуальном белье. Какое заблуждение думать, что женщина доверяет себя прежде всего в сексе. Я усмехаюсь каждому глупому мужчине, уверенному в своем превосходстве над женской сутью. Вот она, родившая мне в подарок свое доверие, уткнулась в теплое одеяло и позволяет увидеть себя настоящей. Я замираю в полутьме и неотрывным взглядом впиваюсь в Мону. Какое же я чудовище...
Второе откровение женщины — это слезы. Мона не доверила мне своих слез, и я полностью заслужил это ее недоверие. Мона ждет моей любви и хочет ответных чувств. Она хочет взаимности. Я же хочу возродить свою любовь. Становится противно от самого себя. Я не заслуживаю смотреть на нее. На моем месте должен быть другой. Тот, кто полюбит именно эту девушку. Я заставал Адель в те же моменты, что и свою мать, когда она хотела искренне смеяться со мной. И Адель и Мона одинаково красиво смеялись. И пусть голоса их схожи, я не слышал такой жизни в голосе Адель.
Размеренными шагами иду к панорамному окну, где еще час назад вжимал свою лживую любовь в прозрачное стекло, вбиваясь в нее бедрами и вызывая рваные вскрики удовольствия. Красная дымка дурмана развеялась, оставив мне разочарование и душащую тоску. Я не верну ее. Нет, это она не вернется ко мне. Я никогда не решал за нее, но она всегда решала за меня.
Кого я обманываю сильнее: себя или эту несчастную девушку? Как прислушаться к своим чувствам, если отец был занят работой, а мать запрещала проявлять к ней любовь? Что такое для меня любовь? Адель или Мона?
Я роняю лицо в ладони и застываю у окна ледяной статуей.
«Но, любя, мы любили сильней и полней
Тех, что старости бремя несли, —
Тех, что мудростью нас превзошли, —
И ни ангелы неба, ни демоны тьмы
Разлучить никогда не могли,
Не могли разлучить мою душу с душой
Обольстительной Адель-Ли».
Пытаюсь отыскать внутри себя верный отклик на одну из них. Адель вызывает во мне жажду обладания, она необходима мне, и я хватаю ее нотки в чужой женщине, как кислород. Что до Моны? Она не такая, как другие. В ней есть Адель, и в ней есть она сама. Мона... Мона... Мона...
Губы расплываются в жуткой гримасе, напоминающей жалкое подобие улыбки. Я подрываюсь к ней, не подозревающей о моем помешательстве, и ласкаю пальцами алые простыни. Не позволю тебе...
Падаю перед ней на колени, возведя в своей голове, что постель — это саркофаг, в котором возлежит моя приморская любовь.
— И всегда луч луны навевает мне сны
О пленительной Адель-Ли;
И зажжется ль звезда, вижу очи всегда