Эдриан не зря сказал именно это слово.
Он испугался Адель. Это лишь боль от потери или все прозрачно, как день?
— Эдриан... Какими именно были ваши отношения с Адель?
Он поджимает губы и я жду какое-то время, прежде чем он отвечает.
— Сложными.
И что это за ответ?
— Ты говорил, что у нее тоже был непростой характер. В чем это выражалось?
Эдриан проводит рукой по лицу, а затем проделывает тоже самое с волосами.
— Адель, она была... необычной. Я думаю... нет, я уверен, у нее были некоторые проблемы с психикой.
Вот оно что...
Бедный, бедный мой Эдриан.
— Насколько все было серьезно?
Эдриан долго собирается с мыслями, но я счастлива, что он хотя бы готов дать ответ. По скачущим на лице Эдриана эмоциям я отчетливо вижу, как сложно ему подобрать слова.
— Адель всегда вела себя так, будто не понимала человеческих эмоций. Я знаю, что не был далек от истины. Она казалась мне la femme fatale. — Он прищуривает глаза, отдаваясь воспоминаниям, а я даже не удивлена факту, что Адель была похожа на роковую женщину в самом плохом смысле этого слова. — Пожалуй, думаю, правда заключалась в том, что Адель была психопаткой, умеющей использовать свою женственность как оружие. Наверное, я понимал это, но слишком любил ее.
Это нужно переварить. Учитывая коктейль в желудке, информация ложится на организм, как обезболивающее. Отвожу взгляд к окну, за которым бурлит ночная жизнь, и пытаюсь придумать, что ответить. Я не хочу, чтобы Эдриан чувствовал вину за то, что он рассказал мне об этом.
— Думаю, теперь глупо скрывать, — подытоживает он, и я непонимающе смотрю на него.
Я сама не верю своим глазам, когда Эдриан прикусывает край перчатки, стягивая ее с ладони. Я впервые вижу его красивые, длинные пальцы и аккуратные ногти при свете, без всякой тени. И тем больше мой ужас, когда я вижу, как безупречную кожу на тыльной стороне ладони покрывают небольшие закругленные шрамы. Я молчу, не в силах сказать ни слова. Эдриан натягивает перчатку обратно и возвращает все внимание на дорогу. Я все еще не знаю, что сказать. Эдриан кладет руку на мою ладонь, сжимая ее. Я смотрю на черную перчатку, скрывающую за собой не только шрамы, но и его травму. Ответ в моей голове появляется сам, но я все равно хочу задать решающий все вопрос.
— Это она поставила тебе эти шрамы на руках?
Мое сердце замирает, пока я жду ответ.
— Да.
Даже несмотря на то, что я все понимала и была готова к плохому, мое сердце сжимается, а затем взрывается осознанием, что прошлое Эдриана хуже, чем я его видела.
— Как?
Эдриан бросает на меня короткий взгляд, сильнее сжимая мои пальцы.
— Она любила ставить их, когда разговаривала со мной о наших отношениях.
Мои брови ползут к переносице, пока я слушаю все это. Что, черт возьми, с ней было не так?
Эдриан спотыкается об мою реакцию, и я спешу уверить его, что он невиноват.
— Я просто в ужасе. Как она могла поступать так с тобой? — Чтобы подкрепить свои слова, потираю его пальцы в своих, делясь с Эдрианом всем теплом, которое способна ему отдать.
Весь мой гнев направлен не на него, а на ту, которая стала его кошмаром не только во сне, но и в жизни.
Я замечаю, как мой ответ успокаивает Эдриана, когда его напряженные пальцы расслабляются под моей нежной рукой. Моя боль за Эдриана готова разорвать меня изнутри на части.
— Каждый раз, когда я начинал разговор об отношениях, она позволяла мне говорить, пока не выкуривала свою сигарету. Затем она тушила ее об мою кожу. — Он сжимает мои пальцы, и я вцепляюсь в него с той же отдачей. — Она говорила, что этим помечает плату за то, что я веду себя как ребенок.
Я чуть не роняю челюсть от удивления.
— Она наказывала тебя за желание говорить про отношения?
Я задерживаю дыхание и замираю, как напуганная лань, чтобы не спугнуть желание Эдриана высказаться и довериться мне, а сама хочу стянуть с него эти дурацкие перчатки и прижать его обнаженные руки к своей груди. Его боль становится моей болью. Больше всего на свете я хочу, чтобы наши сердца никогда не переставали биться в унисон.
Эдриан кивает.
— Она знала, как много для меня и моей карьеры значит внешность. Но ее правилом... — Он осекается, когда я вздрагиваю. — Ей было важно, что я не поднимаю никаких вопросов и не сомневаюсь в ее отношении ко мне. И когда я хотел говорить, она позволяла мне высказаться. А когда сигарета заканчивалась, я позволял испортить мою кожу.