— Зачем ты мне его даёшь? — спросил я, чувствуя, как логические цепи в моём мозгу перегружаются, пытаясь обработать этот неклассифицируемый поступок.
— Он для вас, — просто сказала она.
— …для меня? — я повторил, как эхо, не в силах обработать эту информацию. Поток данных не сходился. У самки дефицит ресурсов. Она должна их сохранять, а не раздавать.
— Да, вам. Подарок. Для тепла.
Подарок. Мне. Для тепла.
Эти слова одно за другим обрушились на моё сознание.
Они не складывались в логичную конструкцию. Это противоречило всему. Её выживание зависело от меня. Логичным было бы взять у меня всё, что можно, а не отдавать. “Подарок” — это иррациональный обмен ресурсами без гарантированной выгоды. “Для тепла” — но моя терморегуляция не нуждалась в этом примитивном куске ткани.
Если бы в этот момент из-под земли появился другой метаморф, моё удивление было бы на порядки меньше.
“ПОДАРОК! — взревел хор клеток, достигший пика интенсивности. — Самка совершает ритуальное подношение! Это брачный ритуал! Она официально предлагает нам соитие! МЫ СОГЛАСНЫ! ПРИНИМАЕМ ЕЁ ПРЕДЛОЖЕНИЕ!»
Их ликующий вопль пронзил меня, смешавшись с какофонией моих собственных противоречивых реакций. А что, если… если примитивная интерпретация моих клеток верна? Что если в текущем шиарийском обществе таковы ритуалы ухаживания? До этого она уже “вела охоту”. Потом “притворилась слабой”. Теперь давала мне — метаморфу — предмет ткани… чтобы я… что?
Мысль была настолько абсурдной, что меня физически тряхнуло.
И тем безумнее было то, что части меня эта идея понравилась. Очень.
“СКОРЕЕ ПРИСТУПАЕМ!” — кричали клетки.
НЕТ!
А теперь это “нет” — требовалось максимально точно передать самке, чтобы предотвратить её будущие попытки инициировать соитие. Потому что ранее я, видимо, транслировал не вполне конкретную позицию.
Я редуцировал всю мимику на своём лице. Для гуманоида это “восковое выражение” должно бы считываться ещё однозначнее, чем если изображу ярость. К тому же, ярость – это ответ, невербально напоминающий влечение. А я должен донести этой самке, чтобы держала дистанцию.
Потому я небрежно вложил этот шарф, украшенный металлической клеткой в процессе размножения(!) в руки самки. Я транслировал ей отказ от соития – всеми сигнальными системами.
— Я не нуждаюсь в твоих подарках, — с ледяной интонацией процедил я. — Чтобы больше такого не было, Айрин.
Самка замерла. Её зрачки слегка расширились, золотистая радужка на миг словно вспыхнула. Дыхание самки сбилось. Лицевые мышцы напряглись таким образом, что я зафиксировал микродвижение — уголки губ поползли вниз… но лишь на краткое мгновение. А затем все её лицо застыло.
Через секунду Айрин с явным усилием сменила выражение. Натянутая улыбка тронула ее губы.
— Извините… — голос звучал приглушенно, лишенный прежних звонких нот. — Я… я больше так не буду делать, раз вам неприятно.
Её плечи опустились. Её золотой хвост сник, явно выражая печаль.
Всё было так, как и должно быть.
Самка предложила спаривание. Я отказался, донеся свою позицию максимально чётко. Ожидаемо, что ей не понравился столь прямой отказ, лишённый социальной игры. Но… он расстроил её даже больше, чем я предполагал …что по логической оценке — было даже лучше. Чтобы точно пресечь повторение ситуации. Но тогда почему в моей грудной клетке разгорается это странное давление?
Не физическая боль, а нечто иное — распирающее и неприятное — оно порождало иррациональный, абсолютно нелогичный импульс — исправить то, что я только что сделал. Вернуть приподнятое эмоциональное состояние Айрин.
“Она расстроена! Наша самка грустит! Требуется немедленная физическая стимуляция для выработки эндорфинов! Обними ее! Утешь!” — завопили клетки. Их хор стал пронзительным, почти невыносимым.
Я сжал челюсти до боли.
“Лучше, чтобы она приняла это, — прошипел мысленно в ответ биологическому бунту.
“Но самка уже выбрала!”
“Это вынужденный выбор. Из позиции выживания. Она беспокоится за свою жизнь. И в опасной для неё среде на незнакомой планете инстинктивно пытается привязать к себе самца, который обеспечит ей защиту и ресурсы”.