Женщина ничуть не смутилась, увидев мужчину рядом. Наоборот, подалась вперед и тронула рукой его лоб. Будто проверяла температуру. Зашептала на неизвестном наречье – певучем, и Лонгрену показалось, что его наизнанку вывернули, все мозги перебрали по извилине… Больно не было, но неприятно очень…
Тут незнакомка отдернула руку и… начала меняться: волосы потемнели и стали русыми, глаза сделались серо-голубыми, как небо перед бурей, кожа перестала светиться. Теперь перед ним сидела писаная красавица – такая, что и глаз не отвести. Лонгрен забыл, как дышать.
– Так лучше? – спросила она. Голос звучал певуче и нежно.
Он мог лишь кивнуть.
– Не бойся меня, – улыбнулась женщина, – ты мне жизнь спас. За это… я останусь с тобой на пять лет.
– На семь, – обнаглев, принялся торговаться Лонгрен.
Женщина рассмеялась и сказала:
– Хорошо, на семь.
– Как мне тебя называть? – поинтересовался Лонгрен, потому что ему очень хотелось называть ее своей королевой. Даже в этом мокром до нитки платье она выглядела роскошно. Особенно теперь, когда глаза и волосы приобрели вполне приемлемый цвет.
– Мэри, – после недолгого размышления представилась она.
– Мэри, – повторил он, смакуя короткое, но звучное имя. – Тебе к лицу.
Он снялся с якоря и начал править к берегу.
Мэри любовалась морем и тихонько напевала.
Он не спрашивал ее больше ни о чем. Захочет – расскажет сама.
Когда они причалили к берегу, Лонгрен пришвартовал лодку и помог красавице сойти.
Оказавшись на берегу, она огляделась вокруг – Каперна располагалась на скалистом берегу, и пейзаж вокруг был весьма живописный.
– Здесь все такое… живое… – произнесла Мэри.
– А там, откуда ты, нет?
– Там все давным-давно умерло. И мы сами, наверное, тоже… Давным-давно…
Она стояла – такая хрупкая и озябшая в этом мокром платье, длинный шлейф которого разливался по песку, как кровь.
– Принеси мне одежду, – внезапно сказала она. – У вас ведь так не одеваются, верно?
Лонгрен кивнул.
Отвел ее в один из небольших гротов, которыми, будто пчелиными сотами, был изрыт берег, усадил там на камень и хотел забросать вход сухими кустиками перекати-поля, но Мэри остановила его.
– Не нужно. Никто не увидит меня, если я не захочу. Иди спокойно.
Лонгрен ушел, ему показалось, что ходил он недолго, но Мэри сказала потом, что его не было почти три часа. Зато ему удалось раздобыть женское белье, сорочку, юбку, передник и башмаки.
Со всем этим богатством он поспешил к Мэри. Она по-прежнему ждала его в гроте. Застыла, как каменное изваяние, казалось, даже не моргала. Пришлось тронуть ее за плечо, встряхнуть…
Мэри быстро пришла в себя, улыбнулась ему, ласково поблагодарила, взяла вещи… Лонгрен вышел, оставив ее переодеваться.
Когда же она показалась из грота, Лонгрен даже сначала не узнал ее. И следа не осталось от величественной красавицы, перед которой хотелось преклоняться. Эта Мэри была просто Мэри: приятной наружности, с мягкой улыбкой и умными глазами. И рука, когда она коснулась ладони Лонгрена, уже не обжигала холодом. Обычная женщина, которую он с легкостью мог называть: «Моя».
– Идем, – сказала она, – покажешь мне, где мы будем жить эти семь лет.
– Семь лет… – эхом повторил он.
– Да, только семь, поэтому я и спрятала там свое платье, чтобы потом, когда буду уходить, переодеться в него…
Лонгрен больше ее ни о чем не спрашивал. Привел в свое жилище внутри маяка, и они зажили душа в душу. Он старался не думать о сроке, на который эта чудесная женщина осталась с ним. А когда два года спустя она объявила, что ждет ребенка, Лонгрен расслабился вовсе: ну какая же мать уйдет, оставив своего малыша?
Мэри оказалась вовсе не белоручкой: она охотно бралась за все женские дела, и любая работа спорилась у нее в руках. А уж как она шила! Казалось, что одежда, созданная Мэри, волшебным образом преображала женщин. Поэтому от клиенток отбою не было, и жили они если не богато, то вполне достойно. Лонгрен немного переживал, что их семью содержит женщина, а Мэри только смеялась в ответ.
А еще она любила яркие цвета, особенно все оттенки красного. Даже свадебное платье, когда они все-таки решили узаконить свои отношения перед обществом, сшила себе красное. Не такое роскошное, как то, что было на ней в день их знакомства, но все равно яркое, как пламя.
– Красный – это жизнь, – говорила она. – В белизне человек умирает.
Лонгрен не спорил с нею. Да и разве тут возразишь?
В счастье он забылся и перестал считать годы, но не Мэри.