Алина снова залилась слезами, отвернулась от мужчины, не могла смотреть на своего насильника. Он ее погубил. Разрушил ее жизнь. Ее веру в справедливость и счастье. Ее веру в традиции… Ломал ее, ее мир, ее мировоззрение. Было так горько. Тошнило. Желчь подкатила к горлу, разъедая слизистую. Куталась в порванное платье, что пропиталось его терпким запахом. Он наклонился к ней, тронул да плечо.
- Уйди! Уйди! – закричала исступленно она, затем развернулась и принялась бить его по груди, по лицу.
Он стоял, не двигался, не отвечал ударом на удар. Только крепко держал ее. Ждал, когда выбьется из сил. Обмякла, накричалась, устала. Положил на диван хрупкое, такое желанное, тело. Совсем извела себя, глупая. Он готов ради нее горы свернуть, с неба луну и звезды достать.
- Ты это… порядок наведи. Нам же не надо, чтобы родители расстались еще из – за одной дочери? – усмехнулся Косыга. – Впрочем, могу остаться. Познакомишь с будущим мужем родню, - погладил Алинку по щеке; глаза совсем красные стали из – за слез, как и нос.
- Уйди, - проговорила тихо, твердо; закрыла глаза, чтоб не смотреть на него.
На бандита. На насильника.
- Ухожу. Но я не шутил – женюсь, - проговорил Косыга, уходя из зала; Алина слышала, как он обувался, потом – хлопнула входная дверь.
Алина дернулась. Полежит две минуты, потом – застелет родительский диван. Спрячет порванное платье. Пойдет мыться. Смывать с себя следы преступления – так будет лучше. Родители если прознают, ее и слушать не станут – обратятся в милицию, напишут еще одно заявление. Косыгу не накажут. Нет управы на него. Только себе еще большк врагов и проблем наживут. Боялась за родителей Алина. Сознательно стала под ледяные струи душа, что заглушал ее всхлипы.
Полина Алексеевна и Наталья Павловна - соседи по лестничной клетке, обе – преклонного возраста. Они слышали редкие крики из квартиры Гречишкиных, смотрели в глазки своих дверей, одев очки и напрягая слабое зрение. Боялись дышать, затаились как мыши. Видели красивого чернявого парня, с довольным видом вышедшего из квартиры Гречишкиных. Понимали, что произошло. Преступление. Но и Полина Алексеевна, и Наталья Павловна – обе старушки будут молчать. Слишком уже бандитский вид был у парня. И время сейчас не спокойное. Не надо им на старость лет приключений…
Наше время. Ева.
Косыгин прошивает меня взглядом, словно режет на живую – тяжелый, страшный, многообещающий. Отчего – то понимаю: хочет убить меня. Переводит взгляд на Алину – она выдерживает напор. Приходит понимание того, что она научилась вести себя с таким мужчиной правильно. Нарастила за столько лет так необходимую броню для выживания в такой страшной среде. Ей было совсем не сладко. Они смотрели на меня. Алина и Косыгин. Мои родители. Возможно, Косыгин – действительно мой отец. Не было никакого Ивана Голыбина. Точнее – формально – то он был… Мои ноги в очередной раз подкашиваются, хватаюсь за Яворского.
- Мне надо отлучиться в женскую комнату, - говорю я сипло, горло пересушено, воздух колет иглами.
- Очень удачное решение, малая, - говорит Явор, поглаживая меня по спине холеными пальцами, пуская разряды тока по коже, испытывая меня на прочность.
Иду, пошатываюсь, словно пьяная. Мозг лихорадочно думает обо всем, но так и не выдает нужных мыслей. Я – как зомби. Как робот. Действую по программе, что заложена. Что навязана. Я не знаю, что мне делать. Бежать? Кто – то из них меня обязательно найдет. Косыгин – убьет. Я знаю это. Он не оставит меня в живых. Наверное, с его стороны это будет жестом милосердия. Чтобы надо мной не издевались, как Явор. Не использовали в своих интересах, пытаясь надавить на него. Ведь может быть в разы хуже.
Захожу в уборную, такую же, как и должно в подобных местах – шикарную, ослепляющую. Брызгаю в лицо ледяной водой, в ушах – пульсирует, сердце отбивается набатом. Мне страшно. И больно. Закрываю глаза, пытаюсь отдышаться. Мне тошнит, желудок выкручивает. Легче не становиться. Наоборот, руки трясутся сильнее, ощущаю в них такую слабость. Всхлипываю. Чувствую теплую руку на плече. Алина. Так близко. Высокая и совершенная. Она смотрит на меня, понимает без слов. Ей знакома роль бесправной куклы. Подавление бандитом. Я отчетливо вижу в ее взгляде горе, смирение и опыт. Безграничный опыт - горький, болючий и нужный, чтобы выжить рядом с такими мужчинами.