Кусаю его. Сильно. До крови. Во рту привкус крови растекается. Но ему и это не помеха. Атакует мои губы с новой силой. Скользит ими на шею, тоже кусает, несильно, до нового стона, возвращается обратно к губам.
Мои ладони в ответ сжимаются на крепкой шее.
Придушу гада!
Тяну за горло на себя. Ногти с силой впиваются в загорелую кожу.
Раз не получается избавиться, заставлю его пожалеть об этом иначе.
Пусть видит всю силу моей ненависти.
Не забывает.
Не только он сам.
Все вокруг.
В том числе и его невеста.
Сволочь! Скотина! Гад! Подонок! Реально монстр!
Которому мало того, что уже совершил.
Отнимает последние крохи разума. А потом резко швыряет обратно в реальность, прервав наш бешеный поцелуй. И в качестве объяснений за всё содеянное я получаю лишь жалкое:
— Я был вынужден. Вынужден, ведьма. Отец заставил. Я бы ни за что не променял тебя ни на одну другую. Никогда. Но в тот день…
— Но в тот день ты как раз променял, — перебиваю я его зло. — Вынужден или нет, но променял. Сделал. Бросил меня. И теперь я даже слышать и видеть тебя не хочу, Богдан. Возвращайся к своей Маргарите. Ей пой, какой ты бедный, несчастный, живёшь под давлением злого папочки. А мне это больше не нужно. Как и ты сам.
Кажется, вновь подвожу нас обоих к краю. Плевать! Я не в том состоянии, чтобы адекватно соображать. Губы горят от случившегося поцелуя, и мне хочется оторвать их и в самом деле сжечь. Чтобы больше никогда не чувствовать. Ничего! Провожу по ним тыльной стороной ладони, демонстративно избавляясь от оставленных Богданом следов. Всех. И видимых, и не видимых.
Мой бессердечный монстр опять зло рычит, крепче сжимая меня в своих руках, но больше ничего не делает. К сожалению, не потому, что одумался. Продолжению мешает громкий противный писк, исходящий от его наручных часов. Срабатывает таймер. Не знаю, что именно он отсчитывает, но Богдан аж в лице меняется, когда слышит его. Ругается себе под нос. Подхватывает меня за талию и снимает со стола.
— Через сорок секунд снова заработают камеры и будет лучше, если тебя здесь не увидят, — сообщает в процессе.
Сам же подталкивает на выход. Не сопротивляюсь. Наоборот. С радостью спешу сбежать от него поскорее. И мысленно прошу прощения у Ильи. Потому что сбегаю я не к нему. Просто физически сейчас не способна общаться с ним. Вообще ни с кем. Не после встречи с Богданом. Внутри всё кипит. В первую очередь из-за того, что я слабохарактерная дура, которая с одного поцелуя сдала все свои позиции. Поплыла, как и прежде. Хочется головой о стену побиться. Может тогда мозги начнут работать как надо. Заодно перестанут крутить на повторе последние слова Богдана.
“Я был вынужден. Отец заставил”.
Как бы мне хотелось в это верить. Вот только мы оба знаем, маньячелло не из тех, кого можно заставить. Если он что-то делает, то лишь по собственной прихоти. Соответственно, это был именно его выбор. Так пусть и дальше живёт вместе с ним. Вдали от меня. На радость своему папочке. А я как-нибудь переживу эту свою очередную потерю. В конце концов, мне не привыкать. Справлюсь. Как и всегда. Тем более, мне есть ради чего стараться.
Глава 16
Богдан
Кровь стучит в висках, пульсирует в венах раскалённым свинцом. В голове туман от злости. Перед глазами красные пятна. Ярость застилает глаза, превращает мир в размытое пятно. Только один силуэт остаётся чётким, словно выгравированный на сетчатке. Хрупкая ладная фигурка, бездонные, как морская глубина, глаза, нежная улыбка… адресованная не мне. И рыжие волосы, которые словно языки пламени, рассыпаются по её плечам, когда ведьма наклоняется, чтобы взять цветок.
А меня клинит…
Жгучей кислотой наполняет грудь, расщепляя сердце на части.
Дальше — хуже.
Клубника, которую она держит — сочная, спелая. Сама ведьма смотрит снизу-вверх своими невинными глазками и опять улыбается, пока тот, кто не должен даже смотреть на неё, склоняется ближе и кусает ягоду прямо из её рук, в то время, как я готов разнести к чертям всё вокруг.
Грёбанный смертник.
Это моя территория, моё поле, моя девушка!
Она моя. Только моя. И никто не имеет права прикасаться к ней, дарить ей цветы, уж тем более с её помощью угощаться клубникой.
Выродок…
В груди пожар. Будто адово пламя пожирает внутренности, превращает их в пепел. Я — единственный, кто дарит ей цветы. Единственный, кто прикасается к её губам. Единственный, кто имеет право смотреть в эти глаза, тем более с такой жадностью и желанием.