А затем кто-то появился рядом. Кто-то, кто держал ее, поглаживая ее волосы, убирая ровные пряди с глаз. Его гладкие алюминиевые опоры растопырились в обе стороны.
– Ш-ш-ш, – сказал монстр, падший ангел, ненастоящий человек. – Ш-ш-ш, – сказал он, держа ее голову, когда она снова наклонилась, и ее вырвало мылом и алкоголем на теперь уже нечистый пол. Ее желудок сжимался в судорогах. – Мы не едим мыло, – заметил он и погладил ее, пока она не перестала кашлять. – Мы не едим мыло. Глупенький ангел.
Наконец она смогла поднять голову. Желтая слюна перестала стекать из ее рта. Пинки Гилман наклонился над ней. Его шея, мягкая и нежная, находилась так близко к ее ноющим челюстям. Она подняла голову и увидела, что сестра пристально на нее смотрит.
Задержка дыхания. Быстрый кивок головы. Глухая тишина, настолько тяжелая, будто она отлетела рикошетом.
И Тамара, глядя на Гретхен, услышала ответ не потому, что поняла его, а потому, что когда-то его знала.
Уцелевшие
Фред Чаппел
1
Эхо тряслась и бормотала во сне. Вскоре она бы начала кричать, если бы Верн не подполз в темноте к ее соломенной постели и не прошептал ей на ухо:
– Ш-ш-ш, ш-ш-ш.
– Ш-ш-ш, ш-ш-ш, – ответила она, в точности копируя его шипение – так она делала всегда.
– А теперь тихо, – пробормотал он. – Не кричи.
Она повторила и эти пять слов, имитируя его интонацию. Но не просыпаясь.
– Какое оно? – спросил Верн как можно мягче. – Блестящее? Или шаткое? Слишком яркое?
Она передразнила все его слова.
– Нет, – сказал Верн. – Скажи, какое оно.
– Нет. Скажи, какое оно, – затем чуть погодя: – Грязь. Сломанная грязь.
– Сломанная грязь, – повторил ее брат. Он пытался расширить цикл ее фраз, чтобы получать больше информации при ее последовательных повторениях.
Он был на четыре года старше Эхо. Ему было почти шестнадцать, но он научился быть очень терпеливым. Он выглянул посмотреть, не проснулась ли мама от волнения сестры, но Эхо, казалось, крепко спала в куче листвы. Она лежала, отвернувшись и закрывшись клочками ткани, мешковины и брезента. Ее немного трясло – в пещере за водопадом никогда не было тепло, а вместо одеяла им приходилось укрываться лохмотьями.
– Сломанная грязь, – произнесла Эхо.
– Почему сломанная грязь? Что это значит? Где она?
– Ш-ш-ш, ш-ш-ш. Тихо. Не кричи. Что это? Это блестящее… – она снова начала все сначала, копируя его голос. Но она не начинала говорить громче, значит, ее сон был тревожен не Старцем, который водил датчиком мыслей по местности в случайном поиске, как это часто случалось. Черная помесь колли по кличке Куинни лежала, спокойно наблюдая за братом и сестрой, положив голову на лапы. Она не щетинилась и не рычала – это означало бы, что она понимала, что Эхо обнаружила поблизости нечто опасное.
Верн решил, что можно обратно ложиться спать. Что бы это ни было, оно могло подождать до утра. С ней было немного легче общаться, когда она бодрствовала, но это общение требовало невероятного спокойствия.
«Которого у меня нет, – подумал он, возвращаясь на свое место и укрываясь лохмотьями и листьями. – У меня только что закончилось терпение. Так же как и идеи о том, где раздобыть еду».
Он размышлял об этом, пристально глядя в темноту над собой. В ручье, протекавшем по крыше пещеры, в которой они жили, водилась рыба – небольшая форель, обитающая в этих горах. Летом там были ягоды, кролики и другая мелкая дичь, но лето заканчивалось, и деревья так быстро сбрасывали листья, что казалось, будто они торопятся поскорее оголиться. Их семье не удалось достаточно запастись к зиме. Все лето Старцы и их рабы-шогготы активно сновали по этой местности, поэтому Верн с мамой добыли меньше продовольствия, чем хотели. Кроме того, они не любили оставлять Эхо одну в пещере, даже когда рядом была Куинни, способная скрывать сигналы ее разума и защищать ее.
Это было главной причиной, почему они держали Куинни. Собака думала так же, как Эхо. Она мыслила картинками, а не словами, запахами и звуками. То же касалось и девочки. Старцы, которые анализировали обычные датчики мыслей, очевидно, идентифицировали Эхо как собаку, опоссума или енота. Если Верн с мамой держали свои эмоции на низком уровне и были по возможности осторожны, стараясь не мыслить общими терминами вроде «вода», «время», «вчера», «будущее» и прочих, то образы в головах Куинни и Эхо вполне маскировали мысли Верна и мамы.