– Секунду, – отозвалась она, взмахнув рукой в воздухе. Ее лоб наморщился, и мы поняли, что она уловила что-то, вероятно, очень отдаленное, но мы не могли знать, что именно.
Нам запрещено любить, мы квакаем и воем
Кейтлин Р. Кирнан
Вот как все обстояло: ночь, через час после сумерек, июньское полнолуние, последняя излучина реки Касл-Нек извергала лиманы, соленые болота и песчаные валы, которые, в свою очередь, были известны как бухта Эссекс и Инсмутская гавань. Лавкрафт назвал эту реку Мануксет, но на самом деле она называлась не так. Это было слово-гибрид, образованное от алгонкинского «ман», что значит «остров», и «уксет» – то есть «в самой широкой части реки». Это не так уж неточно – ибо в этом месте Касл-Нек не претендует на то, чтобы называться рекой, а представляет собой лишь вялую мешанину из мелких ручьев, топей, непроходимых участков болот, дюн и густых лесистых островков, предваряющих бухту Эссекс (другими словами, Инсмутскую гавань). В эту ночь в июне 1920 года луна только-только прояснила горизонт и теперь низко светила красным через Атлантический океан за бухту Ипсвич. Свет этой луны приводил в дрожь мужчин и женщин, не привыкших к гниющему морскому порту Инсмута. Им хотелось отвернуться, потому что она была похожа на око какого-нибудь бога, который смотрел на мир и творил зло. Но своеобразные жители городка такими ночами наслаждались. В лунном свете они раздевались и плавали в холодной воде до красноватого хребта рифа Дьявола и резвились с существами, в которые когда-нибудь сами превратятся путем медленных метаморфоз. Таковым положение вещей стало с тех пор, как капитан Обед Марш, вернувшись из южных морей на «Королеве Суматре», принес увядающему городу процветание в виде дара трансцендентности и бесконечной жизни для всех его обитателей. Тогда же он начал проповедовать евангелие от отца Дагона и матери Гидры.
Но это не урок географии и даже не истории. Это кое-что другое.
Кто-то скажет, что это история любви. Хорошо, давайте назовем ее так, но только ради удобства. Кто-то пойдет дальше, проводя аналогии с шекспировской «Ромео и Джульеттой», хотя это будет излишне, неуместно и слишком сентиментально.
Жил-был упырь, который влюбился в жительницу Инсмута. Ее родители считали это, мягко говоря, неприемлемым. Ей же было суждено спуститься по темным глубинам многообразия остроконечного Йахантлей вдали от мелководья рифа Джеффри. Возможно, ей повезло бы удачно выйти замуж, взяв себе в мужья кого-нибудь из Глубоководных, которые населяли город, или, в худшем случае, достойного, прежде бывшего человеком последователя Эзотерического Ордена. Она носила бы фантастические, частично золотые диадемы, браслеты, ножные браслеты, кулоны с нешлифованными рубинами, изумрудами, сапфирами и алмазами. Какой заботливый родитель не встревожится от того, что его единственная дочь может по глупости отказаться от столь драгоценного будущего – и все только ради безрассудной страсти к такой низкой и мерзкой твари, как упырь?
Девушку зовут (или звали, если вам не нравится перескакивать с одного времени на другое) Элберит Гилман, и ночью, о которой идет речь, ей было немногим более шестнадцати лет. По всей вероятности, она была уже давно обручена и просто ожидала завершения своего развития.
У упыря не было имени, которое можно было бы выразить человеческим языком. С небольшим кланом себе подобных он проводил свои дни в гниющих тоннелях под кладбищем на старом холме. Крышей этих тоннелей служили давно опустевшие разбитые гробы и корни старых дубов и болиголовов. В отличие от Элберит упыря ожидало не столь светлое будущее. Он мог рассчитывать лишь на несколько свежих трупов, сухие кости, на которых не осталось ни капельки костного мозга, да компанию в лице его порочного и брюзгливого родственника. Возможно, если бы ему когда-нибудь улыбнулась удача, он тоже мог бы спуститься в подземный мир Царства Грез и поселиться на вершине Тока, над долиной Пнат, устланной миллиардами скелетов, где наиболее достойные из упырей не испытывают недостатка в самых свежих прогнивших трупах.
Почти год назад в такую же ночь упырь впервые показался из тоннеля – что представители его расы делают редко – и прополз почти семь миль через поле, лес и болото в сторону Инсмута. Он был необычным упырем, наделенным любопытством, увлеченностью и одержимостью. Эти качества не были в почете у подземных тварей, которые разумно избегали жестокого света солнца. Он слышал сплетни о морском порте, о его удивительных жителях и о договоре, который они заключили с этими бессмертными существами, которые не были ни лягушками, ни рыбами, но обладали поразительным (а для кого-то – тревожным или даже тошнотворным) сходством и с теми, и с другими. Ему очень хотелось увидеть этих существ своими глазами. В его клане, где каждый вечно был занят своими делами, вряд ли заметили бы его отсутствие. Разумеется, он собирался скрываться от людей и вернуться домой к рассвету. Он поднялся на сорок семь ступеней вверх к мавзолею, откуда бронзовая дверь вела в запрещенный Надземный мир.