Совершенно необъяснимо почему, но в тот день в театре оказалось много свободных мест, так что Сатоши сумел устроиться с удобствами. Отодвинули занавес[19], заиграла музыка.
Чудо.
Она танцевала снежного призрака, печально скользящею по белым просторам, переливаясь белым и голубым, олицетворяя глубочайшее одиночество, существо, порожденное трагедией.
А потом она превратилась в невесту: мгновение радости! Промелькнувшая снежинка!
А потом она стала цаплей, величественной и деликатной птицей. Он увидел окрыленное воплощение верности и терпения. Птица улетела — далеко, далеко, за снега.
Театр окутала тишина, затем послышались аплодисменты, настолько оглушительные, что Сатоши решил, будто аплодируют ему, и заплакал. За сценой он попытался найти актера, названного в программке Цукиносюки. Ни никто не видел Цукиносюке ни тогда, ни впоследствии.
Сатоши вышел из театра, пошатываясь от горя, на зимний дождь. Он полюбил танцующее существо. И покупки, и назначение, и само его существование стали бессмысленными по сравнению с красотой того танца. Как никогда прежде, он осознал незыблемость традиции, достойной поклонения. Перед тем, что существовало еще до тебя, не стыдно испытывать душевный трепет.
Неудивительно, что она тоже в это верила.
Сейчас, в компании Бакнер-сан, он сидел за кованым столиком в виде листьев и эротических цветов, со стеклянной столешницей. После короткого разговора официант принес Сатоши порцию абсента и — вуаля! — то, что они в Японии называли cafe au lait[20], а в Америке считалось капучино.
— Все равно что найти Святой Грааль, — произнес Сатоши, когда официант поставил перед его подопечной чашку кофе. — Теперь можно и умереть.
Бакнер-сан зашлась громким, долгим смехом и назвала его чудаком.
Пока они потягивали свои напитки, он ничего не мог с собой поделать — то и дело кидал взгляд на двери по другую сторону зала. Ее там не было, иначе он обязательно это почувствовал бы. Просто все его тело изнывало от желания, удушья, жары.
А затем: чудо.
Угасающее солнце начало опускаться, окрасив окна в оранжевый и алый, кроваво-красный, цвет умирающих птиц. Чувственный и нарочитый, не знающий стыда, этот красный цвет превратил залы кафе "Бесконечность" в полости бьющегося сердца.
— Ой, — пробормотала Бакнер-сан, — взгляните.
Она показала на зеркало, и на секунду он запаниковал. Медленно повернул голову и увидел свое отражение. В то же мгновение понял, что не доверяет ей полностью, и устыдился этого. Впрочем, он быстро пришел в себя и ничего не сказал, ожидая, что сейчас поймет, о чем болтает Бакнер-сан.
— Я словно истекаю кровью. — Она состроила гримаску. — Ужасно выгляжу!
— Ничего подобного.
Сатоши поднес рюмку к губам и отхлебнул горькой настойки. Глотать сразу не стал, чтобы вкус подольше задержался во рту, до тех пор, пока она его не поцелует.
— Вы очень галантны. — Бакнер-сан улыбалась и поворачивала голову то в одну, то в другую сторону. — Омерзительный вид.
— Нет, чудесный. Совсем как в кабуки.
Она приняла позу, наклонила голову и скосила глаза:
— Банзай!
Она ему очень нравилась. Он даже подумывал, не поделиться ли с ней тайной, не в том смысле, чтобы рассказать ей обо всем, а пригласить поучаствовать. Но, как она уже сказала, она была слишком приземленной натурой для этого. А он был чересчур эгоистичен.
Потом стемнело.
— Боже мой, мы просидели здесь больше часа! — сказала она, взглянув на часы. — А кажется, будто только пришли. — Она допила кофе. — Мне пора. — (Сатоши проглотил последние капли абсента и жестом попросил счет.) — Нет, нет, вы оставайтесь. Я поймаю такси.
— А как же ваши футболки с эмблемой "Хард-рок"? Это займет всего несколько минут, — сказал он, и тут случилось чудо.
На него нахлынули волны удовольствия, возбуждения, желания. Кровь в жилах буквально вскипела, он покрылся испариной, чувствуя, как теплеет тело. Тепло, бесконечное тепло, растопляющее последний снег, первый бесконечный весенний дождик. Соски у него затвердели, пенис ожил, тестикулы запульсировали от семени.
— Придется купить их позже, — сказала она, задохнувшись. — Мне сегодня вечером предстоит деловой ужин.
— Тогда прошу прощения. — С его стороны было вполне естественно извиниться, он ведь даже не спросил, располагает ли она временем.