Его терзает также прирожденное несчастье, его родная семья, эта незаживающая с детства рана, снова открылась самым нелепым образом. Максимилиан выдвинул на столичную сцену Конвента младшего брата Огюста, а вместе с ним из Арраса является и сестра Шарлотта, 32-летняя старая дева, ограниченная, тщеславная и несчастная женщина. Родственники Робеспьера поселяются в доме Дюпле. Обстановка здесь вызывает ревнивое негодование Шарлотты; она возмущена благоговейной заботой других женщин о ее старшем брате. Вспыхивает вульгарный женский скандал, Шарлотта нанимает квартиру рядом с Конвентом и буквально вырывает брата из хищных рук этих корыстных, как ей кажется, женщин. Впоследствии в своих наивно фальшивых «воспоминаниях» она тщетно попытается облагородить свои истерические метания заботой о больном брате. А он, лишенный привычной атмосферы заботливого уюта и комфорта семьи Дюпле, оказывается в ревнивых, но неумелых и бестактных руках Шарлотты. В конце концов после некрасивых, недостойных сцен он убегает обратно к Дюпле. Конечно, эта трагикомическая история не способствует душевному покою, столь необходимому сейчас Робеспьеру.
В дополнение ко всему Робеспьер, как никогда, одинок. Собственно, эта его постоянная психологическая позиция, хотя политически он часто опирается на поддержку каких-либо союзников. Но сейчас рядом с ним никого нет. Чуждый ему Марат ведет в одиночку газетную войну против Бриссо и «его клики», хотя под влиянием друзей Дантона пытается сдерживать свою ярость. Против жирондистов действует Дантон, все еще надеясь склонить их к миру. Многие монтаньяры пытаются противостоять Жиронде. Против них суровый и энергичный Бийо-Варенн, Колло д'Эрбуа, Фабр д'Эглантин, Базир, Шабо и другие. Но это все еще действия одиночек. А с Робеспьером никого, если не считать его брата Огюста, который еще ни разу не выступал не только в Конвенте, но и вообще где-либо в Париже. Будущие близкие соратники Максимилиана пока не с ним. Филипп Леба, член Конвента из Па-де-Кале, как неопытный провинциал только пытается разобраться в обстановке. Также избранный в Конвент юный Сен-Жюст, некогда приславший Робеспьеру восторженное письмо, в таком же положении. Более опытный и зрелый Кутон только еще отходит от жирондистов, поняв пагубный характер их действий. Робеспьер изолирован. Вообще монтаньяров пока объединяет, кроме сходства взглядов, только соседство на левых скамьях Конвента.
Они явно нуждаются, чтобы кто-то объединил их в момент, когда им объявлена война не на жизнь, а на смерть, в которой они пока выступают как бы вслепую, разрозненно и хаотично. По иронии судьбы это сделают, сами того не желая, жирондисты!
А они, казалось, достигли апогея влияния и могущества, располагая подавляющим большинством в Конвенте и в правительстве. Всего год назад шумным выступлением Бриссо за войну началась сложная двусмысленная и противоречивая история Жиронды. Сейчас, после победы у Вальми и ликвидации монархии, как бы подтвердивших мудрость их политики, жирондисты хотели возглавить и завершить революцию.
Но как завершить? Вот в чем вопрос! Сами жирондисты, особенно наиболее красноречивые среди них, рисовали будущую идеальную «республику талантов», в которой ради общего блага, счастья и радости будут править Францией самые одаренные, благородные, честные и прекрасные люди, то есть они сами! Существует до сих пор миф о жирондистах, и современный французский историк Франсуа Фюре, признавая их преступления, пишет, однако, что память о жирондистах «окрашена вечным блеском молодости, безответственности и соблазнительности». Но это очень старый миф, который пытался романтизировать еще знаменитый поэт прошлого века Альфонс Ламартин в книге «Жирондисты». Увы, узнав факты, он сам развенчал своих героев, признав, что «они изучали Макиавелли и смотрели на презрение к справедливости, как на доказательство гениальности. Им было мало дела до крови народа, лишь бы она послужила цементом для их честолюбия». Ламартин видел в жирондистах «узел Французской революции», слегка распутав который он сокрушенно обнаружил, что «никогда слабости не порождали так скоро ошибки, ошибки — преступления, преступления — наказания».
Если от фразеологии обратиться к действительной истории, то сначала выступает Бриссо, о котором уже шла речь. Французы вскоре начнут употреблять глагол «бриссотировать», что означало интриговать и хитрить.
В Законодательном собрании вокруг этого депутата от Парижа объединяются четверо молодых друзей из департамента Жиронды, из Бордо. Здесь прежде всего Пьер Верньо, адвокат, отличившийся редким ораторским даром, основной чертой которого была модная тогда напыщенность. Гораздо серьезнее и глубже этого легкомысленного краснобая был Гюаде, мастер личных нападок; Жансонне, тоже адвокат, которого из-за дефекта в произношении прозвали «канарейкой Жиронды». Самый молодой из них — Дюко — не адвокат, а торговец из Бордо, разумно сопротивлявшийся разрыву с монтаньярами. Наиболее знаменитый из людей, симпатизировавших Жиронде, — Кондорсе, отличавшийся независимостью мысли.