Преодолев множество препятствий, 12 сентября 1789 года Марат выпустил первый номер газеты под названием «Парижский публицист». С шестого номера, с 16 сентября, она стала называться «Друг народа». С 15 октября он стал подписываться «Марат, Друг народа». Название газеты стало одновременно как бы частью собственного имени Марата и выражало очень точно его историческую миссию. Внешне эта газета была мало похожа на современные: формат ее напоминает нынешние журналы. В ней было от 8 до 16 страниц серой, рыжей или синей грубой бумаги, бледный шрифт, плохая печать. Всего примерно за три с половиной года Марат выпустит около тысячи номеров, то есть больше 10 тысяч страниц он напишет своей рукой, ибо он один делал всю газету. Такая адская работа, часто в условиях преследований, подполья, без помощников — сама по себе вызывает восхищение. Кроме того, что Марат писал сам, он печатал только письма читателей, в основном людей из народа самых разных профессий и положений. Правда, бывало, что Марату требовался повод для выступления, и он сочинял письма сам, подписываясь вымышленным именем. Ничего предосудительного в этом нет, если учесть, что и сейчас наши газеты постоянно занимаются этим. Но Марат прибегал к таким приемам довольно редко. Вообще эта была честнейшая газета. Случалось, Марат ошибался, и тогда он сразу же исправлял ошибку, извиняясь перед читателями. Важная особенность газеты состояла в том, что в отличие от почти всех других парижских газет она не была информационной, то есть она не печатала все последние новости, происшедшие накануне. Это была проблемная газета; каждый ее номер посвящался тому, что Марат считал самым важным в тот момент для дела революции.
Рождение «Друга народа» (и одновременно второе рождение самого Марата) явилось событием в истории революции. Внешне не случилось ничего особенного, появилась лишь новая, одна из многих сотен рождавшихся тогда газет. Эти многочисленные издания отражали какие-то течения среди буржуазии, взгляды разных буржуазных «разумных» революционеров.
Но с этой газетой впервые обрел свой голос народ! Поэтому она сразу заняла совершенно исключительное место. Стиль, манера, язык Марата, сначала показавшийся многим яростно-нелепым, бредовым, удивительно точно отразил коллективное сознание бедноты, тех, кто голодал, кто проливал кровь, штурмуя Бастилию, и кто на другой день беспечно радовался, наивно торжествуя победу. И этому нисколько не мешала бесцеремонная манера Марата резко, даже обидно высказываться о глупости народа, его невежестве, беспечности, трусости, легковерии. Марат не скупился на уничижительные эпитеты, не льстил народу, не подлаживался под его язык и настроения. Напротив, он ошеломлял, озадачивал жгучей смесью яростной ненависти и острым чувством реальности, обнаженной до конца жестокой правдой.
Спустя недели две после начала издания «Друга народа» Марат напечатал такие слова: «Мне отовсюду пишут, что эта газета производит скандальное впечатление: враги отчизны пишут о богохульстве, а трусливые граждане, никогда не знавшие ни порывов свободолюбия, ни опьянения добродетелью, бледнеют, читая ее».
Что же заставляет бледнеть трусов? Марат решительно разоблачает иллюзии тех, кто думает, что революция уже победила: «В ваших руках лишь призрак власти… вы дальше от счастья, чем когда-либо». Учредительное собрание, обсуждавшее конституцию, он клеймит позором и проклятием и требует его роспуска и выбора нового. Он предлагает разогнать и муниципальное собрание, обрекающее трудовой люд на голод. Однако он ни разу не предложил никакой конкретной меры против богатых, не требовал практических действий, которые облегчили бы участь бедняков. Зато настойчиво предупреждает о «гнусном заговоре» и требует для борьбы с ним концентрации революционной власти, создания Революционного трибунала и Комитета общественного спасения, избрания народного трибуна-диктатора.
Никто, правда, не понимал ясно смысла этих требований. Народ верил в Учредительное собрание. Мирабо оставался его кумиром. По-прежнему огромный авторитет имел Лафайет, верили и мэру Парижа академику Вайи — ненавистному для Марата. Крайние меры, предлагаемые «Другом народа», казались пока ненужными и бессмысленными. «Требовать крайних мер прежде, чем положение вещей сделает возможными или хотя бы постижимыми для достаточно большого числа умов, — это еще не служит доказательством политической прозорливости», — писал Жак Жорес по поводу действий Марата осенью 1789 года.