Новый день принес два важных звонка. Первый был из библиотеки, с сообщением, что книги, которые Данил заказал, прибыли и с ними можно ознакомиться в читальном зале. Второй звонок умудрился удивить.
— Здравствуйте. Это вы звонили по поводу передачи в музей нашего университета некой тетради? – поинтересовался интеллигентный голос.
— Да, я, — выдохнул Данил и потом даже затаил дыхание в ожидании продолжения разговора.
— Я куратор музея, Грановский Константин Ефимович, — представился собеседник. – С кем имею честь?
— Данил Сомов.
— Очень приятно. Так что вы хотели передать в наш музей? Моя помощница, к сожалению, плохо запомнила ваш разговор и не смогла мне ясно объяснить. Что-то из записей Алексея Таганского?
Расслышав в голосе Грановского подлинный интерес, Данил охотно объяснил:
— Его тетрадь предлагаю передать в ваш музей. В ней какие-то данные, расчеты, а еще крупная надпись, что необходимо отдать к определенному числу. Вот я и решил, что, возможно, в ней что-то важное.
— Честно говоря, довольно странно, — признался Константин Ефимович. – С чего вы взяли, что тетрадь принадлежала именного Алексею Таганскому?
— А не его брату? – ввернул Данил, надеясь получить сведения о родственной связи обоих Таганских.
— Хотя бы так, — согласился Грановский.
«Значит, все же братья», — понял Данил и ответил:
— Узнать, кто хозяин, было не трудно, а ошибиться невозможно. Тетрадь подписана.
— Вот как. И как же она к вам попала? – продолжал недоверчиво выспрашивать куратор университетского музея.
Повисла пауза. Данил лихорадочно придумывал приемлемую версию, говорить правду ему пока не хотелось.
— Нашел, — не совсем уверенно произнес он. – Разбирал родительские антресоли и нашел. Надпись о необходимости возврата меня очень смутила, подумал, что стоит хотя бы попытаться отдать. Вдруг еще нужна.
— А родители у вас Сомовы, — протянул Константин Ефимович. – Не припомню у Таганского таких близких знакомых… Откуда у них его тетрадь?
— Не знаю. И уже не спросить. Мама умерла, а об отце я давно ничего не слышал.
Грановский помолчал, видимо, обдумывая положение, а потом проговорил:
— Не сочтите за труд, пришли мне на телефон фотографию тетради: того листа, где написано, что она принадлежит Таганскому, и какой-нибудь произвольный лист с расчетами.
— Я не против, но она у меня дома, а с работы я смогу вырваться не раньше обеда.
— Я подожду, — согласился Грановский.
А вот кто совсем не хотел ждать, так это настойчивый Петр Петрович. Старик снова звонил и уговаривал приехать и обследовать его участок.
— Я же бумажки ваши все подписал, деньги заплатил, сколько сказали, приезжай, голубчик! Спаси меня от этой шельмы воровитой! Ведь мотает же! Мое электричество мотает! Я уже не раз и не два замечаю, отключу все, а счетчик мотать продолжает. И знаешь какие квитанции мне теперь за электроэнергию приходят? Огромадные! Неподъемные для меня! Эта шельма меня скоро по миру пустит! Он же чего удумал? Прячется теперь от меня! Я хотел с ним прямо поговорить, честно, по-соседски, а он, который день уже делает вид, что дома его нет! И утром, видишь ли, дома его нет, и днем где-то шастает, и ночью якобы не ночует! Но меня не проведешь! И счетчик мотать продолжает, не останавливаясь! Спаси меня голубчик! Спаси! Найди этот кабель злосчастный, которым он мое электричество сосет! Приезжай! Не так уж я от вас и далеко! Приезжай, голубчик! Лучше я эти деньги, сохраненные, вам отдам, чем буду за электричество платить, которое у меня эта шельма сосет!
— Извините, — со вздохом ответил Данил. – Сейчас не могу. Никак.
— А вечером? Вечерком по холодку приезжай.
— Сегодня вообще не получится. И в ближайшие дни тоже. Я же говорил, коллега в отпуск ушел, и на мне теперь двойная работа.
— А ты после работы, — продолжал уговоры Петр Петрович. – Я тебя пирожками угощу. Я знаешь какой мастер пирожки печь? Да! Гена твой не рассказывал? Он пробовал да нахваливал! Это я по старинным рецептам, еще от матери знаю, как стряпать. Она у меня стряпуха была знатная! В лучших партийных столовых работала, а там вкуснее, чем в ресторанах нонешних кормили. Приезжай, голубчик! Я доплачу, если надо. Спаси меня старика, одинокого, горемычного.