— Вам помочь спуститься? – спросил он, подойдя.
Грановский растерянно посмотрел на него, словно не ожидал здесь увидеть, а потом спохватился и неловко заулыбался, стараясь скрыть смущение.
— Да, пожалуй…
Данил подал ему руку, и это значительно упростило возвращение на землю, но странное поведение требовало объяснения. Данил выжидательно молчал, и Грановскому пришлось признаваться.
— Люди творческие всегда склонны к мистике, и не важно в русле атеистической, советской идеологии они работают или нет. Мой отец восхищался творениями древних: гигантскими статуями Египта, выразительными барельефами Месопотамии, невероятным изяществом классических скульптур Греции и Рима, а в древности жизнь людей, а значит, и искусство, были тесно переплетены с верой в богов, духов, бессмертную душу и загробную жизнь. У многих народов мира, не только во времена седой старины, но даже сейчас, принято вкладывать в свои произведения «душу» — какой-нибудь элемент, символ, записку со священными письменами. Это должно было по замыслам создателей вдохнуть в их творения жизнь. – Константин Ефимович повел руками, указывая на окружающие их скульптурные группы.
У Данила похолодело внутри, очень уж ясно ему представилось, как эти пятиметровые гиганты оживут, спустятся со своих пьедесталов и призовут их к ответу за разрушение памятника.
— Какая может быть мистика у советского монумента? – скептически усмехнулся Данил, отгоняя выползающий из глубины души страх.
— Я же говорю, — Грановский принялся деловито отряхивать брюки, испачканные после не слишком культурного обращения с отцовским наследием, — творцы всегда верят в мистику и стремятся, если не превзойти предшественников, то хотя бы повторять и ровняться на них. Мой отец тоже вкладывал в свои скульптуры что-нибудь в качестве «души» — монетки, значки, нагрудные знаки, что-нибудь связанное с изображаемыми людьми, профессиями, событиями, местами. Вот я и подумал, что возможно, в разломанных статуях что-то лежало, но — увы! – там ничего нет. – Он тяжело вздохнул. – Вы еще молоды, у вас впереди еще вся жизнь, а вот меня тревожат мысли о том, что останется после моей смерти. После моего отца, конечно, осталось множество личных вещей, квартира, машина, дача, коллекция антикварных безделушек, но самое главное и ценное – после него остались десятки произведений. Его творения еще стоят по всей территории бывшего Советского Союза. Именно они — та незыблемая память, что продолжает храниться, даже после его смерти. Люди смотрят в их прекрасные лица, восхищаются, и тем самым дарят скульптурам частичку своей души, каплю жизни.
Данилу тут же захотелось отвернуться и никогда этих истуканов больше не видеть.
— Что это, если не многократное, многоликое бессмертие? – вопрошал Константин Ефимович уже не своего собеседника, а темнеющие небеса. – Мне бы тоже хотелось оставить о себе осязаемую память. У меня, к сожалению, нет никакого дара, человека искусства из меня не вышло, но, кажется, я нашел свое призвание в другом. Я пытаюсь раскрыть перед молодыми пытливыми умами загадки прошлого. С помощью моего Фонда я даю начинающим ученым увидеть тайну древних знаний, прикоснуться к чудесным умениям предков и разгадать, как и для чего. Это очень увлекательно! Возможно, что-то из раскрытых секретов поможет перевернуть мир. Наши выставки, показы, семинары дают возможность молодым умам получить вызовы из прошлого, которые оказались не по зубам их предшественника и учителям. Разве может подобное не разжечь азарт познания?
Не только слова, но и выражение лица, интонация, весь вид Грановского в эту минуту говорил о том, что он искренне верит в свое дело и готов отдавать ему все силы.
«А чему я готов отдать все силы?» – спросил у себя Данил и не нашел ответа.
— Чем Миша Звонников занимался в вашем Фонде? – поинтересовался Данил. – Он же не технарь, а гуманитарий.
— Это не имеет значения. Он увлеченный молодой человек, с горящими глазами, с множеством интересных идей, с редкой способностью видеть обыденные предметы под необычным углом. Поверьте мне, такое дорого стоит, а тяга к знаниям порой важнее, чем накопленные склады бесполезных фактов, — горячо проговорил Константин Ефимович, а потом осекся. – Простите, Миши же больше нет с нами… Такой молодой и ушел… Как-то не укладывается это у меня в голове.
— Миша говорил, что на вашей выставке собирается показать нечто необычное, — соврал Данил, надеясь выведать у Грановского что-нибудь важное. – Нечто грандиозное, что как-то связано с нашими местами. Что он имел в виду? Что он готовил для выставки?