— Уверен, скоро все разрешится, — произнес Данил ничего не значащую стандартную фразу.
Удивило Данила отсутствие представителей Фонда «Развитие», ни Константина Ефимовича, ни Ковровой среди пришедших не было.
«Наверное, они собираются прямо на кладбище прийти», — подумал Данил.
В центре скорбного круга, в обитом черной материей гробу лежал Миша. Смерть настолько изменила его, что Данил едва узнавал своего товарища детства. Нос, скулы и подбородок сильно заострились, кожа стала неприятно желтой. Покойный не выглядел мирно спящим, он казался страшной куклой, мерзкой и чужеродной. Данил не первый раз оказывался на похоронах, но именно Мишино тело казалось крайне неестественным. Возможно, потому что он был слишком молод для мертвеца. Невольно Данил ставил себя на его место, от чего смерть подкрадывалась еще ближе и холодным смрадом дышала в затылок.
Несколько коротких, грустных речей завершили церемонию прощания, и скорбящие с облегчение потянулись к машинам и автобусам. Кто бы что не говорил, а всем хотелось, чтобы горестное мероприятие поскорее закончилось. Данил ехал на кладбище в одиночестве, свою зазнобу на поминки он не позвал.
На открытой погребальной площадке нещадно пекло солнце. Врученными платками собравшиеся теперь вытирали не только слезы, но и ручьями текущий пот. Данил относился к тем немногим, кто не замечал неудобств. Он внимательно осмотрел скорбящую группу, окинул взглядом окрестные пространства, мрачные чужие могилы и выжженные пустоши, еще не занятые захоронениями. Ни Константин Ефимович, ни Коврова, ни другие обещанные представители фонда «Развитие» так и не появились.
«Неужели Инга соврала? А ящики вина? Были только для прикрытия, чтобы еще раз обшарить мою квартиру?»
На всякий случай Данил уточнил у Тарасова.
— Ты же говорил, что Коврова придет.
— Собиралась, — пожал плечами Николай, но по лицу сразу стало понятно, что данный вопрос его совершенно не интересует. Взгляд Николая все время где-то блуждал, да и мысли явно бродили где-то далеко. Данил списал это на рабочие проблемы.
Родственники потянулись к гробу для последнего прощания, а Данил напротив отошел подальше. Тоска продолжала грызть душу. Данил пытался найти ей разумное объяснение и тем самым побороть, но это никак не удавалось. В голову полезли мысли о бренности жизни, пустоте и бессмысленности существования. В очередной раз всплыл вопрос: что останется после самого Данила, когда тот умрет? Вспомнился вчерашний разговор с Грановским. Вот его отец-архитектор точно оставил о себе память, если не на века, то хотя бы на десятилетия. А что оставит Данил? Сам собой напрашивался вывод: «Нужно что-то в жизни менять. Найти смысл, стоящую цель, за достижением которой можно забыть обычную житейскую суету и рваться к вершинам». Только что же это за цель?
Данил бросил мрачный взгляд в сторону гроба, в котором лежал его друг детства. Перед такой последней чертой все иное вдруг стало неважным, бессмысленным, легковесным. Шум и пестрота жизни внезапно померкли, притихли и отступили. Из темной ямы, в которую готовились опустить Мишино тело, веяло холодом бездны, и от его ядовитого дыхания внутри все сжималось. Хотелось зажмуриться, отвернуться, уйти, даже убежать, но ведь это не возможно, и от судьбы никому не скрыться.
Данил тяжело вздохнул, прошептал: «Прощай, Мишка», и вдруг, словно услышав эти слова, труп поднялся и сел в гробу.
Женщины закричали от ужаса, мужчины в страхе отпрянули. Работяги, нанятые закапывать покойника, выронили крышку гроба, которой как раз собирались накрыть умершего, и громко выругались, выпучив глаза.
Восставший покойник открыл рот и из него посыпался красный песок.
— Миша! – вскрикнула Оля, побелев как полотно.
Кто-то из пожилых тетушек упал в обморок. Мать Миши схватилась за сердце и грузно осела прямо на пыльную дорогу.
— Ожил, ожил, — заохали перепуганные люди и кинулись неистово креститься, даже те, кто до этого не особо верил.
Красный песок тем временем посыпался из ноздрей и ушей трупа. Слишком похожая на текущую кровь странная субстанция привела всех в еще большее замешательство. Поправ грани разумного происходящее вот-вот грозило свести наблюдавших с ума и обернуться общей бесконтрольной истерией.