Понервничав вдоволь, Борин решил дать себе отдых и подумать о чем-нибудь положительном. К примеру, вокруг было очень красиво: никакие города или ярко освещенные магистрали не мешали созерцанию Вселенной. Она была перед Бориным во всей своей красе. Он начал узнавать созвездия — они были намного сложнее и объемнее, чем он помнил. Ковш Большой Медведицы состоял не из обычного набора из семи едва различимых огоньков, а из целой плеяды светящихся точек. Как будто с Земли он видел не настоящее созвездие, а его упрощенную копию, сделанную не очень добросовестным художником.
Борин улыбнулся.
Потом его заинтересовало, двигался ли он или просто висел на одном месте. Он начал махать руками и ногами, но результата не было. Борин не мог понять ни своей скорости, ни положения в пространстве. Ему стало смешно — такого опыта ему еще не приходилось переживать. Не было ни верха, ни низа, ни права, ни лева.
Он засмеялся.
А какая тишина была вокруг! Борин радостно прокричал «Эге-гей!», но звука не было. Он просто открывал и закрывал рот в немом восторге. Он скрестил ноги, сплел пальцы в толстых перчатках и устремил взгляд в пустоту. Так хорошо ему еще никогда не было. Конечно, где-то на фоне маячили беспокойные мысли о подступающем голоде, об отсутствии жизни вокруг, о мрачных перспективах одинокого пребывания в холодной Вселенной. Борин лениво отгонял их, как назойливую мошкару в разгар летнего дня. Они не мешали ему наслаждаться пустотой открытого космоса. Он мечтал, что его полет будет длиться вечно, что он так и будет плавать в пространстве, наблюдая за меняющейся Вселенной. Увидит ее расцвет и будет свидетелем ее последних дней. А когда все исчезнет, и он останется один, то заснет крепким сном без сновидений и уже никогда не проснется.
Негу приятных мыслей нарушила дрожь. Борин встрепенулся осматриваясь. Вокруг ничего не изменилось. Дрожь шла изнутри: мелко и часто дрожали руки, ноги, все тело вплоть до внутренних органов. Едва он успел зажмуриться, испугавшись, как услышал хлопок.
Борин открыл глаза. Вокруг было залитое солнечным светом открытое пространство офиса. Повсюду громоздились столы, упирались друг в друга кресла, мигали мониторы компьютеров, и не спеша суетились коллеги. Солнце, секунду назад ослепившее его, скрылось за тяжелыми серыми тучами. Он сидел за своим рабочим столом, перед глазами был дисплей ноутбука.
— Во сколько пойдешь на обед? — похлопала его по плечу сотрудница.
— М? — глухо промычал Борин. Он все еще был в скафандре, звуки извне были едва слышны.
— Эй, тебе бы переодеться, в этом костюмчике ты тут запаришься! — подмигнула она ему. — Так что, идем на обед через часок?
— Ну да, — неразборчиво буркнул Борин, положив отяжелевшую руку на стол.
— Вот и отлично! — улыбнулась коллега и вернулась к делам.
Борин опустил глаза на бумаги: оттуда на него осуждающе таращились цифры бесконечных таблиц. Он вздохнул, взял рукой в неповоротливой перчатке мышку, перетащил курсор на нужное поле. Посмотрел через чуть запотевшее стекло шлема в документ и начал неуклюжими пальцами, завернутыми в плотную материю, шлепать по громко щелкающим квадратикам клавиатуры.
Весь день Борин усердно трудился, ходил с коллегами пообедать в столовую на первом этаже, смеялся и даже позвал на свидание сотрудницу, в которую когда-то был влюблен. Все это время ему было очень жарко в его плотно застегнутом скафандре, но он не снял его. Борин поклялся не снимать его до конца своих дней. Он очень надеялся, что когда-нибудь снова вернется в открытый космос.
Нелинейный порядок
Свет монотонно замигал, врываясь в вязкое пространство сна Сливова. Мужчина крепко зажмурился и часто поморгал — привычка, которую он выработал за последние несколько месяцев. Иначе глаза начинало слепить от импульсов ярких галогенных ламп, тянувшихся вдоль стен его спальной капсулы. Он сел в кровати, потянулся, едва не задел руками потолок. Размяв шею, Сливов нажал на круглую светящуюся кнопку рядом с изножьем кровати. Дверь поднялась. Он склонил голову, встал и вышел в ярко освещенный коридор станции. За длинными иллюминаторами разворачивались последние секунды жизни очередной звезды. Первый месяц наблюдений он не мог оторвать глаз от этого представления: мощь Черной Дыры, поглощавшей ближайшие светила, завораживала. Но уже на шестую неделю он стал проходить мимо окон, не заглядывая в них. Любое потрясающее событие наскучит, если происходит постоянно.