Когда свет его разума вновь зажегся ничтожной лучиной, он попытался привстать. Чувства возвращались постепенно, как будто его оглушило громким пороховым взрывом. Нога не болела, но постепенно начинала ныть. Он вскочил, пропрыгал на левой пол коридора и обомлел. Дважды обращённое, теперь уже высокое, существо, с отростками на спине, напоминающими недо-крылья, сидело на животе брыкающегося Свейна. Оно пыталась отцапать ему шею, но тот, на грани провала, прикрывался изорванными руками.
Даркус искусственно разгонял тело и разум. Он словно вручную нагнетал в себе гнев и страх. Подпрыгнув вплотную к твари он вонзил в неё клинок, но этого оказалось мало. Даркус ударил ещё. Потом ещё. И так, казалось, длилось почти вечно. «Нужно бить, пока я существую лишь наполовину. Когда эффект спадёт, она набросится и на меня» - Даркус понял, что почему-то начал плакать.
Тело существа упало на Свейна. Сам же коллега потерял сознание…
- Чёртов везунчик - отделался лёгкими царапинами и вырубился! – Даркус облегчённо вздохнул. Ноги подкашивались, он облокотился спиной на стену.
Резким взмахом руки, он смахнул кровь чудовища с клинка и вновь застыл. С лезвия дотекали последние капли крови монстра – чёрные, как смоль. Если не чернее.
В голове прозвучали собственные же слова: «если вам повстречается тварь с чёрной кровью, скорее всего эта кровь будет последним, что вы увидите».
Всё хорошо. Всё хорошо. Всё хорошо.
Даркус растолкал убитого монстра с тела Свейна. Перевязал его раны. Взвалил на плечо и поковылял обратно в резиденцию. Сломанное бедро ужасающе болело. Каждые сто шагов инквизитора накрывала нестерпимая волна боли, от которой он чуть-ли не терял сознание. Он плевался кровью, мычал и рычал подобно зверю, но не человеку. По лицу стекали слёзы, они то капали на грязный мундир, то смахивались трясущимися окровавленными руками. Зубы стучали – инквизитора сковал отупляющий холод. «Ненавижу холод, - крутилось у него в голове. – Ненавижу холод! Ненавижу свою удачу!»
Только у ворот резиденции Дарк осознал, что странный рубин, лежащий в его кармане, трещал и вибрировал почти всю дорогу. Инквизитор слышал, как громко стучало его сердце, слышал свои стенания, но слышал отстранённо, словно откуда-то со стороны. И ботинки… «Эти чёртовы ботинки, - цедил в бреду он. – Новые. Хорошие ботинки. Изуродованы этой чёртовой погодой. Чёртовы ботинки»! Казалось, его болевой порог сходит с ума - боль то исчезала полностью, то, словно молотом неожиданно била по мозгам. «Побочки от взрыва светляка» - надеялся инквизитор. Он протащил Свейна через перекопанный сад, остановился у входа и болезненно, проскрежетав сквозь зубы, прислонился спиной к дверной раме, постучал в дверь и уснул. Именно что уснул, а не потерял сознание.
Ему снился очень красочный и, в тоже время, мучительный сон. В нем он пытался убить Сторва Кальменского, уличив его в ереси, лжи, взяточничестве и многих других грехах, и преступлениях. Казнь примора состоялась быстро; без промедлений и какой-либо бумажной волокиты, которая, обыкновенно, кружит вокруг этого события. Дарк безразличным голосом выдвинул обвинение и озвучил меру наказания – смерть через повешенье. Дарку очнулся, когда его, остолбеневшего и вмиг обедневшего духом, разбудила прислуга. Но там, во сне, инквизитор знал, что Сторв уже стоял на доске, шепотом молился, казалось, против своей воли, и почему-то улыбался.
Болевой шок от сломанной конечности и сильная простуда, вкупе с ослабленным после взрыва светляка организмом, сказывались на восприятии. Азари не запомнил последующих нескольких дней, ибо пребывал в ужасной лихорадке; после он в тайне был рад этому, для него всё оставалось кошмаром, проснувшись после которого, наступает умиротворение, ночная тревога попросту забывается, улетучивается как сон.
В памяти сохранилось лишь несколько сцен и деталей. Во-первых, инквизитор постоянно молился, ну или по крайней мере думал, что молился, лишь спустя неделю он узнает, что в бреду вместо звучных поэтических форм на аккулисе – языке молитв, он произносил лишь непонятную белиберду. Во-вторых, он признался в любви к служанке, одним вечером омывающей его лихорадочное тело. Во всё том же бреду он назвал её матерью. В-третьих, он запомнил, как целый вечер извинялся перед Декконом за то, что украл у него невесту, причём делал это настолько пылко, что в определённый момент даже заплакал. А молодой отр мог лишь извиняться в ответ, сам не понимая за что.
Потом Даркусу стало легче. Прибыла инквизиция, оказавшая инквизиторам специализированную помощь. Но лихорадка спала лишь ненадолго. Когда они возвращались в Шилф на повозке, Свейн уже был в сознании. Друзья приятно поболтали друг с другом, обсудили погоду, договорились о необходимости выбраться на рыбалку к следующим выходным.