Иоганн помедлил в нерешительности и взглянул на Элизабет – та подошла к колонне и восхищенно ее рассматривала. Лист вручил старику еще одну монету.
Ветеран заговорил елейным голосом:
– В одна тысяча шестьсот семьдесят девятом году, когда разразилась чума, кайзер Леопольд Первый пообещал возвести памятную колонну, если черная смерть отступит. И в тот же год поставили деревянный столб, а позже заменили на этот, из белого мрамора. Это символ победы не только над чумой, но и над турками. Над позлащенными гербами парят ангелы, а над ними Святая Троица под венцом из золоченой меди, – нищий перекрестился. – И с тех пор Господь уберегает нас и от турков, и от черной смерти.
«Поистине божественное зрелище», – подумала Элизабет в восхищении и не в силах отвести взгляд. Она невольно сложила руки у груди.
Помоги мне, как помог городу во время чумы.
Иоганн заметил, как Элизабет смотрит на колонну. Он знал, как много значит для нее вера. «Быть может, мы не зря пришли сюда», – подумал Лист и с благодарностью кивнул калеке.
Внезапно солнце скрылось за крышами, колонна и площадь погрузились в тень. Иоганн, поежившись, шагнул к Элизабет, мягко обнял ее и прижался щекой к ее щеке.
– У нас будет время и завтра. Давай разыщем Пруссака.
Элизабет взяла его за руку.
– Когда видишь все это, сложно представить, как мы жили у себя в деревне, да?
– Города больше, но не лучше, – ответил Иоганн. – А чем больше людей в одном месте, тем больше зла творится. – Он сжал руку Элизабет. – Мне по душе небольшие деревни. Курить трубку по вечерам, и чтобы вокруг леса и луга, большего и не надо…
Девушка задумчиво огляделась. Улицы терялись в тени. Лист погладил ее по щеке.
– Нам пора, разыщем Пруссака. Как там говорил Шорш?
– Шультергассе… – вспомнила Элизабет.
– На Еврейской площади, правильно.
Иоганн подошел к ближайшему лотку с перезрелыми овощами.
– Как нам пройти к Еврейской площади? – спросил он торговца.
– Туда, отсюда рукой подать, – проговорил сквозь косматую бороду торговец и показал на северо-запад.
Лист взял Элизабет за руку, и они двинулись на поиски.
XXXII
Иоганн и Элизабет шагали по извилистым грязным переулкам, стараясь не наступать в грязь. На небольшой площади они огляделись: на стенах домов были написаны названия расходящихся проулков – правда, не на всех.
Лист прочел надпись на латыни под барельефом, повествующем об изгнании евреев в 1421 году.
– Еврейскую площадь мы разыскали, осталось только…
– Шультергассе! – воскликнула неожиданно Элизабет и показала направо.
Иоганн легонько шлепнул ее по ягодице.
– Умница!
Шультергассе оказался еще уже, чем остальные проулки. «В случае чего здесь сразу образуется столпотворение», – подумал Лист.
Хорошо все продумал, Пруссак, другого я и не ждал.
День пошел на убыль, стало заметно холоднее. Иоганн остановился у высокой арки, заглянул во внутренний двор: маленький покосившийся дом с просевшей соломенной крышей, казалось, прислонился к стене высокого строения, словно решил перевести дух.
Они вошли во двор. Лист заглянул внутрь сквозь маленькое окошко, но в доме, по всей видимости, никого не было. Только куры суетились в клетке у стены.
Неожиданно распахнулось окно на втором этаже большого дома. Куры испуганно закудахтали. Иоганн поднял голову. Из окна высунулась тучная женщина. Волосы липли к ее потному лицу, в руках она держала деревянную кадку.
– А вы что здесь потеряли? – крикнула она.
Лист понял вдруг, что не знал даже настоящего имени Пруссака.
Плевать.
– Мы ищем Пруссака и его жену!
– Кого? – визгливо переспросила женщина.
– Пруссака и…
– А, этого! – Голос женщины стал еще пронзительнее. Она поставила ведро на подоконник и толстой рукой вытерла пот с лица. – Он сейчас там, где ему и место! – Она помолчала немного. – Под арестом он, сидит в клетке перед судом на рыночной площади! Будьте здоровы!
Женщина выплеснула содержимое ведра прямо во двор; протухшие объедки и экскременты брызнули во все стороны.
Иоганн отскочил, чтобы не попасть под брызги. Элизабет брезгливо зажала нос.
– Благодарю, сударыня! – съязвил Лист.
– Ну вас к черту! – крикнула женщина и захлопнула окно.
Иоганн взял Элизабет за руку. Та кивнула на нечистоты.
– А еще нас, крестьян, называют грязными…
Они пошли прочь со двора.