"Проворуется - к нам на семерку попадет или на первый*",- рассмеялась тетя Нина.
* Номера лагерных зон.
"Не проворуется, - осадил ее дед. - До полета дожил, под судом-следствием не состоял - значит, умный человек".
"А что это она, Настька-то, в конце самом пишет рэ и пятерку? Пять рублей, что ли? А какие пять рублей, не пойму".
"Ну ты даешь, прапорщик! - развеселился дядя Витя. - Какие же это пять рублей! Это по-немецки пэ и эс - значит "после следует". Всегда в конце письма ставится".
"Ты смотри, - обиделся дядя Коля, - какие нынче грамотные все. Нет чтобы по-русски, давай им по-фрицевски... Шибко-то грамотные полосатую вон шкуру носят! А мне, - громыхнул он кулаком по столу, - плевать с высокой колокольни! Вот хоть бы и Настька - училась, училась на врача этого, а всего сто десять получает, а я неученый, а две сотни вынь да положь, и Нинка - сто шестьдесят!"
"Грамота делу не помеха, - веско сказал дед. - Хотя при нашей специальности и без нее не велика беда! Я вот с 32-го по самый 70-й при лагерях, а скажи мне: иди министром - ни за какие коврижки! Сколько их за мой век, министров этих, сковырнули - был и сплыл, а я, к примеру, как ходил в почете, так и на пенсию с музыкой проводили. Когда б не нога, я бы и еще послужил".
"Белую-то всю скушали, - тетя Нина поднялась из-за стола, вышла в сени и тут же вернулась с графином какой-то мутной, как кисель, жидкости. - Ну-ка домашненькой...".
"У меня тут, - дядя Коля пьяно икнул, - один штукарь, едри его под хвост, ручку, понимаешь, вертанул, - он подцепил из голубой миски кусок студня. Да... Так обидно... За пачку индейского* один, уже освободился, смастырил наборная и с красной звездочкой на конце. Ну, мне показалось на одного, я его завел за баню да по боку, да по шеям, а тут узнаю - не он. Вишь, как оно бывает... Да, не он, а зверек один, армян, в больничке сейчас лежит. Ну, черножопый, приедешь - я тебе пропишу! Я тебе... В общем, жить будешь, а на бабу не потянет!"
* Имеется в виду индийский чай.
"У нас бы за такое "по боку" крику не обобраться", - сказал дядя Витя.
"Я потому и ушел от вас к жулью - с ними не в пример легче. Больно вы цацкаетесь со своими "политиками".
"Скажешь тоже - цацкаемся! А посади-ка к нам любого блатного-разблатного белугой взвоет... Можно и без "по боку" такой регламент учредить, что только держись! Впрочем, мы и физическими, так сказать, мерами не пренебрегаем, но чтобы без свидетелей".
"Без физических нельзя, это так", - подтвердил дед.
"Мо-ожно! - вдруг не согласился дядя Витя. - Еще как мо-ожно!.. Конечно, если пара тысяч контингенту - тяжело, а как у нас все наперечет, так если с него глаз не спускать, то всегда нащупаешь, где у него болит. Я вот его свидания лишу или на голодный паек посажу, а то, например, книги да тетради заберу на проверку вроде, да обложки пообрываю, да тетрадь другую вроде как потеряю, да письма все перекрою, он и взвоет, а взвыл да обругал - пожалте, в карцер, на хлеб-на воду. Я сегодня как раз, хоть не курю, задымил "Беломорину" и за хожу в одиночку к Зибельману - у него и слюнки потекли, думал - попросит, но нет - вытерпел... Как, спрашиваю, жалобы имеются? Ночью холодно, говорит, нельзя ли бушлат? Да вы что, я ему... у нас это строго - только на вы... да вы что - июнь на дворе! А там и в самом деле не так холодно, как сыро - под окнами-то болото, да и погода вон какая. Ну-ка попробуй на фунте да на воде, да в одной курточке тряпичной целый день ни присесть, ни прилечь... Июнь, говорю, на дворе уже. Он глазами так и сверлит - съел бы! Ах вы, кричит, такие-сякие, книги мои порвали, людоеды! Ах, ты так? Я сейчас сажусь - и рапорт: "За оскорбление и так далее" - пятнадцать суток ему еще обеспечено как пить дать".
"Эка невидаль - пятнадцать суток! - дядя Коля заметно опьянел, лицо его взялось ярко-красными пятнами, глаза сделались неподвижные и мутные, как запотевшее стекло. - Мы бы за лайку эту сперва требуху ему оттоптали, а уж потом и пятнадцать".
"Разве теперь карцер, - сказал дед. - Вот раньше был карцер".
"Ничего, - утешил их дядя Витя. - Вон тот же острослов уже чирьями весь оброс. Я из этого Зибельмана сделаю Гибельмана, язычок-то я ему укорочу".
Дед возмущенно крякнул: "Эх вы! Ра-апорт написал! Так разве укорачивают-то! Тьфу-ты, глаза бы на вас не глядели!"
"Ты, отец, устарел, - рассмеялся дядя Витя. - За новой стратегией следить надо!"
"Учи, учи, яйцо курицу. Укащику-то за щеку, говорят".
"Ну, отец, это ты, если на то пошло, органам скажи - их установка: пусть, говорят, лают власть, зато будем знать, кто что думает. Вот и терпим. Другой этой власти сует во все дыхательные и пихательные - терпим. То есть как терпим? До поры до времени... А этого Гибельмана я проучу, чтоб не острил. Вызываю я его, в январе еще,- с характеристикой годовой ознакомить. Ну там нарушения перечислил и все прочее, как предписано, и в конце: "Взгляды свои не осудил, к советской власти относится отрицательно". А он: это ложь, я к советской власти отношусь очень положительно. То есть, я ему, как так положительно? А так, говорит, - я на нее с прибором положил!"
"Ха-ха-ха! - закатился дядя Коля. - Во, дает, падаль! Так и ляпнул?"
"Ну да! А то еще...".
"Вот ты говоришь, - вклинился дед, - ручку сперли. А что же эти ученые-мудреные? Уже и в космос летают, и тому прочее, а нет чтобы, значит, такую пилюлю изобресть, чтобы как кто напаскудничал, утром встал и сам на себя донес в доскональности"
"Ну ты, отец, и удумал, - рассмеялась тетя Нина. - Эдак всех пересажать придется - сторожить будет некому. Вот хоть бы и Виктор, не в осужденье будь сказано, где доски-то для сарая добыл?"
"Ну это ты..." - рассердился дядя Витя.
"Дак я в похвалу. Молодец! Это я вот бате - насчет его пилюли. Мы ведь тоже не лопухи, не из дому стремимся, а в дом".
"А ты, не дослушавши, не тарахти, - оборвал ее дед. - Нас эта пилюля не касается, а скармливать ее, которые на подозрении или замешаны, непутевые всякие, а пуще всего которые против партии и народа идут".
"Во! - воскликнул дядя Витя. - Мудро! Вот ты, отец, и сочини этим ученым: так, мол, и так...".
"Сочинил уже", - дед гордо выпрямился.
"Ну и?"
"Покамест молчат. А вот я предложение в ЦК написал - "Об улучшении в области лагеря" называется. Счас я вас ознакомлю". Дед приподнялся и, запустив руку за портрет Ленина, извлек оттуда зеленую школьную тетрадь.
"А ну тебя, пахан, - сказал дядя Коля. - Люди повеселиться собрались, а ты тут...".
"Ну и дурак, коли так", - обиделся дед.
"Вот ты в том году Конституцю писал. Послушали, что ли, тебя?"
"А как ты думал?" - строго взглянул дед. - Что мне ответили-то, аль не читал? "Ваши предложения будут приняты во внимание!"
"Ну и где же их приняли? Нам эту Конституцю читали на политзанятиях, я уж слушал, слушал, а чтой-то насчет того, чтобы стрелять врагов народа не уловил..."
"Ничего, еще уловишь", - сухо отрезал дед.
"Это ты, отец, и в самом деле перегнул малость, - сказал дядя Витя. Сейчас другая линия - гуманизм".
Дед с трудом выдрался из-за стола, тетрадку, свернув ее трубкой, кое-как запихнул в карман галифе, накинул на плечи шинель и отворил дверь. "Гума-ани-зм! - передразнил он уже с порога. - Новая ли-ния! Понимала бы вошь в голове! Вы в партии-то без году неделя, чтобы меня линиям учить. У нас всегда гуманизм!" - отпечатал он и вышел.
"Во расходился!" - хохотнул дядя Коля.
"С ума стал съезжать, тяжко с ним, - пожаловалась тетя Нина. - Тут как-то Васька очки ему ненароком кокнул, так он нам всю плешь проел: в карцер его и все! Сам, кричит, буду дежурить! Да чтобы я родную кровь в карцер,- чуть не задохнулась она от возмущения, - как зэка какого-нибудь проклятого!.. Пет-тух старый!"
"В сарае он, что ли, задумал карцер учредить? Или в чулане?" - спросил дядя Витя.
"В сарае. Окно, говорит, заколочу досками...".
"Это он не со зла - без работы скучает... Вот и проекты оттого же пишет".
"А ну его к хренам собачьим, - дядя Коля потянулся к графину. - Давай-ка еще саданем... Ты мне вот что разобъясни, - продолжал он, опорожнив стакан. Ну вот ты кончишь свой институт на юриста этого, и что же?"