- Это я виновата.
На губах Ача мелькнула слабая улыбка, растаявшая в тихом вздохе надежды.
- Вы, Терике?
Игла в руках госпожи Вернер дрожала. Пальцы Ача с терпеливой покорностью неподвижно лежали на столе. Он наблюдал за тем, как игла вонзилась в мякоть пальца, как сверкнул бугорок рубиновой капли крови и на стеклышке для анализа расплылось кровяное пятно, видел, как Вернер капнула химикалий на эту пластинку, затем склонилась над микроскопом и смотрит-смотрит, не поднимая головы.
Иштван Ач подумал о Кати.
Кати нужно все сказать. Еще сегодня нужно сказать. Он представил себе полный ужаса взгляд Кати, сердцем почувствовал, как она прижмется к нему, будет плакать, обнимать, ласкать его... Кати, что будет с Кати?
- Что-то голова кружится... я прилягу на минуту, - проговорил Ач извиняющимся тоном и еле дошел до дивана, покрытого клеенчатым чехлом. И тут же ему показалось, что он куда-то проваливается, мир становится непроходимой чащей, душной и мрачной.
Приговор
День сменяется днем. Проходит десять, двадцать, сто дней; человек встает, трудится, ложится спать; понедельник сливается с четвергом - и ничего необычного не происходит. А иной раз считанные мгновения переворачивают все.
Мария Орлаи, бледная от волнения, стояла в коридоре терапевтического отделения. Белые круглые стенные часы показывали четверть двенадцатого. В одиннадцать часов она проходила по этому же коридору. Баттоня вышел из третьей палаты. «Я ищу вас, Мария». Они вошли в его кабинет, и, как только остановились, Баттоня прерывающимся голосом спросил: «Вы ведь знаете... Мне незачем говорить об этом... Может быть, разница в двадцать лет не так уж велика... да и нет полных двадцати лет... Мне исполнится сорок три года...» - и, протянув обе руки, он положил их на плечи женщины. Он не посмел привлечь ее к себе ближе, но по судорожной дрожи его пальцев Мария поняла все то, что Баттоня по своей неловкости и целомудрию не мог теперь высказать, рассказать о поздно наступившей и переполнившей его сердце любви. Глаза Баттоня затуманились, он не видел лица Марии, а только чувствовал, как ладонь девушки осторожно гладит его руку. «Конечно, немного, восемнадцать лет - это не так много, ведь и я люблю вас...» Баттоня привлек ее к себе и целовал лицо, руки. «Я хочу, чтобы ты была счастлива, очень счастлива».
О боже! И это произошло десять минут назад! Всего лишь десять минут назад! Зазвонил внутренний телефон. Послышался взволнованный голос сестры Анны Марии: «Доктора Орлаи срочно вызывают в центральную лабораторию».
Она еще ощущала на губах вкус поцелуя, все ее существо было наполнено радостью и надеждой. Голова пошла кругом, ведь, действительно, тысячи мелких признаков, проявление особой заботы, нежности и внимания означали, что Баттоня любит ее, хочет жениться на ней. И в ней самой восторженное восхищение и беспредельное доверие по отношению к своему бывшему учителю были чем-то большим: теперь, когда они признались друг другу, она чувствует, что это была нарождающаяся любовь. Возможно, что она началась тогда, когда в университете она впервые конспектировала лекцию Яноша Баттоня. Помнятся ей слова Гизи Футо. «Ты влюбишься в него. В Баттоня все влюблены», - сказала она. Или это началось на том коллоквиуме? Затянувшаяся беседа: «Мы потому стали врачами, коллега...» Или уже здесь, когда на рождество они почти до потери сознания были избиты нилашистами и на рассвете фельдшер Калманфи, которому наскучило это развлечение, оставил их, окровавленных и измученных, Баттоня, не обращая внимания на собственные раны, взял Марию за руку и ободряюще, участливо стал спрашивать ее: «Очень больно? Сейчас перевяжем». Именно к Баттоня прибежала она, когда ее отца постигла трагедия, к Баттоня мчалась, ликуя от радости, когда в коридоре больницы она впервые увидела советского солдата в меховой шапке... Баттоня она хотела принадлежать уже тогда, когда в силу своей целомудренной сдержанности не смела еще признаться даже самой себе...
Под окнами лаборатории, расположенной на бельэтаже, цвела акация. Через окно в коридоре Мария дотянулась до одного куста и, обломив веточку, принялась высасывать сладкий сок цветка -совсем как в детстве; так она и вошла в лабораторию.
О небо! Это было каких-нибудь десять минут назад!
Где этот цветок акации? I
Ач с пепельно-серым лицом лежал на диване. Анализ крови!
Умоляющий голос Ача: «Еще одну... контрольную пробу...»
Три капли крови под линзой микроскопа, все три - свидетельство смерти. Склонившись над микроскопом, сидит Мария, как до нее сидели Ач и Вернер. Она не может, не смеет взглянуть на Ача. Его голос хочет быть спокойным, но срывается.