Он не слыхал, как кто-то вошел в комнату, и только тогда вздрогнул, поднял голову с застывшим непониманием во взгляде, когда с громким воплем к нему бросилась женщина с желтой, как пергамент, кожей, спутанными волосами, худая, как скелет, незнакомая и в то же время очень знакомая.
- Ольга! Ольга!
- Мышонок мой!
Она обняла его, помогла ему встать и отвела в единственную уцелевшую в квартире комнату по другую сторону лестничной площадки, посадила, набросила одеяло на его дрожащие плечи. Через несколько минут он пришел в себя и даже заметил, как постарела его жена: на лице морщины, в движениях усталость, особенно, когда она бросает в огонь остатки сломанной мебели. Перед большим, обвалившимся черепичным камином стояла печка-времянка с разбитой плитой. Печка ужасно дымила, тепла давала мало. На ней в кастрюльке кипела какая-то неопределенная жидкость. Здесь, в прекрасной спальне Ольги, выбитое стекло огромного трехстворчатого окна было заклеено пузырящейся бумагой. На веревке, протянутой над французской кроватью, сушились блузка и комбинация. На полу перед венецианским зеркалом стояла старая дорожная корзина с топливом: ножками от стульев, обломками балок, какими-то планками. Труба жалкой печурки входила в камин, но от пробивающейся сквозь щели копоти на кремовых стенах комнаты образовались темно-коричневые полосы.
Доктор Ремер, выпив кружку теплого, несладкого, настоянного на каких-то ужасных травах чая, дремал в кресле. Только через несколько часов до него, наконец, дошло, что его жена непрерывно рассказывает, рассказывает что-то. Начала рассказа он не помнил, а середины не понял.
- Бог его накажет! Накажет! Судьба не пощадит его ребенка! Будь он навеки проклят! Если есть бог, он накажет его! Как только тебя забрали, ангел мой, я пошла к нему, на коленях просила его освободить тебя из тюрьмы. Я отдала ему свою золотую цепь, отдала бриллианты, все отдала... Он задрал нос, требовал еще, я сказала - больше у меня ничего нет. На следующий день пришли из гестапо с обыском, перевернули все вверх дном. Искали лондонские письма... Это Татар заявил на нас, другой никто не мог, будь он проклят... Я написала ему! Еще в июне, с кирпичного завода... написала, что меня увозят оттуда, просила его помочь, но он не помог... Радовался, что мы подохнем, радовался, что погибнем, что он сможет захватить мое имущество, виллу, жить здесь с любовницей... Чтоб их бог наказал... Нет, нет, на бога нечего надеяться, я сама сделаю, вот этими ногтями я выцарапаю ему глаза. Он разорил нас, погнал на смерть, я больная, у меня что-то с легкими...
Упав на кровать, Ольга плакала, громко всхлипывая. Доктор Ремер не чувствовал ничего, кроме усталости. Ему было хорошо сидеть здесь: в печке потрескивали поленья. Выпить бы еще чашечку теплого чаю и лечь в кровать, настоящую кровать, укрыться с головой, как любил делать в детстве, и спать... хорошо бы поспать. Вдруг в комнату вошел Татар. Может быть, он и стучал, но стука никто не слышал. Он появился в комнате так неожиданно, как в опере из люка появляется бес или как в страшных сказках - смерть: «Ты звал меня, я здесь».