Хорошо, что матери не было дома, иначе бы она по первому же движению Кати, по ее походке, по отсутствующему взгляду затуманенных глаз сразу же заметила бы ужасное несчастье. И плохо, очень плохо, что нет здесь матери, что нельзя броситься к ней на грудь и залиться горькими слезами. Приходится одной носить в себе это непомерно страшное, мучительное чувство, представлять себе то, что трудно представить, и бороться с беспощадной мыслью, от которой разрывается сердце.
И хорошо, что когда Кати приходит домой, Пишты обычно еще нет. Потому что, останавливаясь в передней и вешая пальто, она начинает горько плакать. Они задумали купить новый шкаф для передней, трехстворчатый комбинированный шкаф с зеркалом. Зачем он теперь?
Она повязывает передник и идет в кухню, где из нескольких картофелин варит суп. Кладет на тарелку хлеб, соевую колбасу, горчицу, красный лук. На дне тарелки - нарисованные черешни, красивые красные черешни. Когда в этом году поспеют черешни... Расписная фаянсовая тарелка выскользнула из рук Кати и разбилась; Кати, припав к кухонному столу, плачет, плачет так, что вот-вот разорвется сердце. Хорошо, что нет еще дома Пишты, она успеет хорошенько вымыть лицо холодной водой и, до боли сжав руки и стиснув зубы, подавить отчаянный вопль ужаса... И вместе с тем несказанно плохо, что до сих пор нет Пишты, что уходят, пропадают часы, минуты, дорогие минуты из беспощадно малого количества дней...
Она торопливо накрывает стол. В комнатах уже горит электричество, и это снова вызывает у нее слезы. Оно включено с воскресенья - как они были счастливы!.. Голубая льняная скатерть, которую так любит Пишта... Книжная полка! Осколок повредил ее боковую стенку. Пишта сам починил. Из ряда книг выступает альбом с репродукциями. Кати поправляет его. Цветные репродукции картин Микеланджело и Леонардо да Винчи. Несколько репродукций выпадает из-под картонной обложки; Кати нагибается и подбирает их с пола. Самая верхняя- «L’ultima cena» («Последняя вечеря»). Ей снова хочется припасть головой к книжной полке и рыдать, оплакивать того, кого сегодня она еще ждет домой, кто будет ее обнимать и целовать, но кто уже не существует, кого уже ни бог, ни человек, ни молитва, ни наука, ни нежные объятия, ни слезы любви не смогут удержать здесь, на этой земле.
«Каждая твоя улыбка на день продлит его жизнь, каждая твоя слеза унесет у него неделю жизни», - эту глыбу камня обрушила ей на сердце доктор Орлаи, когда в редакции подсела к ней, обняла ее за плечи и поведала ей то, от чего никуда не уйдешь и с чем никогда не смиришься. «Они испробуют все: режим, лекарства, но... - и Орлаи потупила голову. - Проводить тебя домой?» - спросила она немного погодя. «Нет, нет, сейчас мне лучше остаться одной...» Если бы ей предложили отдать свою кровь Пиште, всю, каплю за каплей, если бы ей велели отдать ему свое сердце, свою силу, если бы понадобилось разделить на двоих оставшиеся ей годы жизни... Но одарить его улыбкой, откуда взять ей теперь хорошее настроение и улыбку? Каждая улыбка - день жизни...
Она снова протерла лицо холодной водой. И теперь так будет всегда. Всегда?.. Сегодня десять месяцев, как они женаты.
Кровь застыла в жилах Кати, когда она услышала, как повернулся ключ в замке. В руках Пишты был букет сирени. Они поцеловались в передней. Два поцелуя - на пороге, еще два - при входе в комнату.
- И отдельно еще - за сирень,- проговорила Кати, подавляя в себе крик, и они снова принялись целоваться, ненасытно, поспешно, как бы стремясь возместить поцелуи тех лет, которым никогда не суждено наступить.
Ставя в вазу сирень, Кати могла еще плакать. Плакать можно было и тогда, когда она разливала суп. Могла плакать, пока Пишта мыл руки.
Пишта был в хорошем настроении. Он хвалил ее стряпню. Рассказывал студенческие истории, говорил о своей поездке, о том, что, если бы он не был врачом, он хотел бы стать только журналистом. Как прекрасно, какое большое дело, что Кати имеет возможность все осмотреть, может дать информацию о строящихся мостах, о вновь открытых школах.
- Как-нибудь я провожу тебя, Кати, на объект, который даст тебе репортаж... А знаешь что? Поедем вместе в Шопрон. Я еще никогда там не был. Я хотел бы посмотреть дом Фабрициуса, посетить Леверов. Поехали, а, Катика? И сына нашего воспитаем спортсменом. Мы облазим и исходим Бюкк и Матру. Ладно?
- Ладно... - и вновь она вынуждена вскочить и выбежать в кухню. - Я поставлю воду для чая, - задыхаясь, кричит она в дверях.