- Мираж, - прошептал Ремер и проглотил слезы.
Когда он уже приближался к стройке, ему пришло в голову, что следовало взять с собой какое-либо разрешение или другой документ. А то как бы из-за его посещения Чути не нажил неприятностей. Впрочем, что теперь для него Чути?
Ремер представил себе его удивленное лицо. Наверняка его тронет это посещение. Хотя не исключено, разумеется, что Чути будет недоволен его приездом сюда: такой элегантный мужчина, главный инженер Чути - и на строительстве моста! И к тому же какого-то третьестепенного мостика через Тиссу. Ведь он уже немолодой человек, ему пятьдесят лет, и нет одной почки... Он восемь лет не видел инженера. Каков он сейчас? В воображении Ремера фигура Лоранта Чути слилась с неким Жигмондом Векслером, хромым пожилым инженером-механиком. Этот Векслер был инженером так называемого ГКБД, иначе говоря, тем несчастным, который по предложению Государственного комитета безработных дипломантов получал от Завода сельскохозяйственных машин ежемесячное пособие в размере восьмидесяти пенге. Ремер каждое первое число видел старика, которого чиновники называли «дядюшкой ГКБД». Этот «дядюшка ГКБД» входил в канцелярию, опираясь на тонкую трость с набалдашником; еще в передней он подобострастно снимал свой черный котелок, и на его худом лице с пенсне на носу блуждала бессмысленная улыбка. «Ваш покорный слуга», - этими словами он всякий раз приветствовал присутствующих и, перед тем как подписать счет на восемьдесят пенге, вешал трость на угол письменного стола Миклоша Кета. На трости яркими буквами было выгравировано: «В память о Пештени...»
У обочины дороги большой указатель возвещал о том, что, следуя на стройку моста, нужно сворачивать влево. «Ужасно скверные дороги, вконец загубишь машину», - подумал Ремер. «Я скажу Аладару, что Шомошскую базальтовую шахту нужно продать такой, как она есть. Сейчас за нее дадут все, что угодно., Прекрасный материал для мощения дорог...
Тропинка вела к баракам. Между бараками открывалась широкая полянка, поросшая травой. Перед одним деревянным строением стоял старенький полинявший тополино. Уверенным движением Ремер подкатил к нему свою машину. Рядом с шикарным мощным Гудзоном видавшая виды маленькая машина Чути казалась жалкой и бедной.
Ремер вошел в барак с надписью: «Контора». Дверь была открыта, но в комнате он не нашел никого. В углу стояла чертежная доска с линейками, миллиметровкой, карандашами. На столе валялось несколько газет; на стене висела большая, нарисованная от руки карта Венгрии. Дунай и Тисса были обозначены голубыми линиями, а Будапешт, Сегед и Дебрецен - коричневыми кружками. Кроме того, на карте было еще несколько коротких жирных красных линий, пересекающих Дунай и Тиссу. В углу бумажной простыни в качестве пояснения условных знаков стояло одно лишь слово, написанное тоже красными чернилами: «Мосты». Тем не менее вся карта была очень выразительна, преисполнена какой-то внутренней гордости. Глядя на нее, человек невольно проникался любопытством: «А как было бы хорошо, если бы красных линий, обозначающих на этой карте восстановленные шоссейные и железнодорожные мосты, вознесшиеся над водами, было еще больше!»
Кто-то без стука распахнул дверь. Вошла молодая девушка - крестьянка; в руке она держала красную эмалированную кастрюлю.
- Господин инженер Чути... Ой! Я думала, здесь господин инженер... Я принесла ему завтрак. Наверное, все еще торчит на мосту, а потом снова будет есть все холодное... Пойду-ка я отыщу его.
Не ожидая ответа, девушка поставила кастрюлю на середину стола, а рядом с нею положила жестяной половник. Ремер брезгливо повел носом, почувствовав запах супа на растительном масле. Сперва деревянная лачуга была только пуста, а теперь, когда на столе появилась пол-литровая эмалированная кастрюлька с вонючим супом, здесь стало совсем неприветливо и мрачно.
- Должность инженера, хм, ты еще будешь ползать на четвереньках...- пробурчал вполголоса Ремер.
Через несколько минут в контору вошел Лорант Чути.
Геза Ремер не узнал его. Не узнал потому, что ждал кого- то совершенно другого, сломленного, старого, неряшливого, а Чути почти не изменился за эти восемь лет. Разумеется, он похудел, как и все здесь, в его зачесанные назад волосы время уже вплело несколько серебряных нитей. Но он стал казаться на голову выше. Вместо белого профессорского халата на нем была темно-синяя хлопчатобумажная спецовка. Походка его стала более торопливой; он толкнул дверь широким почти мальчишеским движением и воскликнул: