Очередь уже, наверное, раз двадцать обновлялась, а Агнеш все еще стояла у забитого досками окна и как зачарованная смотрела. Талоны никто не проверял. Повар механически наполнял каждую протянутую ему миску. Если бы кто захотел, мог бы получить пять, десять порций. Почему же никто не становится в очередь вторично? Ведь тот, кто с рассвета на ногах, кто разбирает развалины, копает на холодном ветру, может съесть пять, десять мисок этого жидкого супа.
- Агнеш, ты уже поела?
Шани Мадяр стоял рядом с ней, потирая озябшие синие руки.
- Нет еще.
- А Йошка Чорба?
- Погоди, мы с ним потеряли друг друга.
- Вон он машет нам. Пойдем поедим, пока горячее.
Они положили талоны на блюдо, Шани протянул ей миску и пропустил впереди себя.
- Я делаю так: всегда прихожу обедать за минуту до трех, чтобы как следует насладиться мыслью, что я буду есть. Послушай, Агнеш, говорят, что на следующей неделе на кухню привезут тыкву. Ты любишь печеную тыкву?
- Люблю, - прошептала Агнеш как зачарованная.
Она уже была почти рядом с котлом. Запах пищи наполнил ей нос, рот, она ощущала, как сжимается ее желудок. И вдруг почувствовала себя такой голодной, что даже зашаталась.
Повар с тревогой в голосе сказал ей:
- Прольете... Держитесь.
- Что-нибудь случилось? - подошел к ней Йошка Чорба.
- Нет, нет, большое спасибо, - сказала она, проглотив слюну. - Уже прошло.
Теплый помидорный суп вызывал у нее давно не испытанное ощущение. Она готова была выпить его одним духом, но одеревеневшая рука ее, словно подчиняясь чужой, более мудрой воле, медленно поднимала ложку. После первых быстрых глотков ее вдруг охватило неловкое чувство стыда. И, как она ни старалась овладеть собой, на глаза ее навернулись слезы.
Йошка Чорба мельком глянул на нее из-за своей миски, но ничего не сказал. Теперь у людей так часто, так неожиданно на глазах выступают слезы, что лучше не замечать. Все равно через минуту пройдет.
- Ешь быстрей, остынет, - торопливо прикоснулся он к руке девушки. Агнеш даже не услыхала его слов.
Откуда-то из глубины ее памяти возникла перед ней большая красная кастрюля, полная гречневой каши. Кастрюля стоит посреди стола, вокруг стола скамейки, на скамейках дети, пятеро, шестеро, нет, пожалуй, восемь детей. Дети болтают босыми ногами. Она хорошо видит это, так как сидит на пороге и смотрит на них. Дородная соседка тетушка Бабушик зовет ее:
- Садись и ты с нами. Видишь, я и тебе поставила тарелку.
И она с удовольствием села бы с ними, язык у нее присох к небу, живот подвело, она очень хотела бы пойти, сесть за стол, но не решается. «Смотри, если я еще раз увижу, что ты где-нибудь попрошайничаешь, - слышит она голос матери. - Еще подумают соседи, что...» «Ну и пускай», - думает она своим семилетним умом. - Ведь это правда, что они. неделями питаются постной мучной похлебкой, а по вечерам мать успокаивает их, говоря: «Закрой глаза, и меньше будешь чувствовать голод...» Для чего же скрывать это? Почему она не может утолить голод пищей, которую едят состоятельные соседи, - гречневой кашей Бабушиков, фасолевым супом Прохасков, картофелем с паприкой Контошей, и почему она не может согласиться съесть у Ольвецких ломоть хлеба со смальцем? Она помнит, как тетушка Бабушик, наклонившись, протянула ей гречневую кашу на белой эмалированной тарелке с синим ободком. Она схватила кашу, стала пихать ее руками в рот, как маленький голодный зверек. И глотала, задыхаясь, глотала, сопела до тех пор, пока на тарелке не осталось ни единого комочка, ни единого зернышка румяной, жирной гречневой каши. Она ощущала в желудке тяжелый, клейкий ком, из глаз у нее текли слезы, и сквозь разноцветную радугу слезинок смотрела она на грузную босую тетушку Бабушик, в черной грубошерстной юбке, с толстыми ногами и пухлыми грубыми руками, величественную и милостивую, как бог.
Агнеш кажется, что перед ней стоит сейчас ее худая, умершая молодой тетка Пири, которая как-то вечером в воскресенье постучала к ним. Они, трое детей, прижавшись друг к другу, уже лежали на груде тряпья. Мать спросила через щель в двери: «Кто там?» «Это я, впусти... Я принесла детишкам поесть». «Не нужно, они поели...» - услышала она голос матери. Но дверь все же открылась, подавая радужные надежды. «Ну тебя к лешему, я ведь знаю, что они голодные». «А вам что за дело, есть ли что жрать семье нищего коммуниста или нет?» «Не глупи, ты знаешь, что я...» «Неси обратно... Чтобы вы потом насмехались, как мы набросились на ваши объедки». «Что ты меня срамишь, ты ведь знаешь, что я тебе никогда слова обидного не сказала». «Уходи...» «Хочешь голодать - твое дело, но у детей ты не имеешь права отнимать пищу». «Да, верно, верно... пожалуй». А трое детей, прижавшись друг к другу, затаив дыхание, с замиранием сердца ждали, чем кончится борьба. «Рис вареный, больше ничего не было... Разбуди ребят, еще теплый». «До чего я дожила», - заплакала мать, прижимая к лицу передник. Но дети вдруг вскочили, руками расхватали рис, всю тарелку, и даже не заметили, что тетушка Пири тоже горько плачет.