- У вас есть сын? - спросила Агнеш и почему-то нахмурилась, сама не зная почему.
- Будет. Такой вот русоволосый, как вы, и с такими карими глазами, как у меня.
- Так не годится. Мальчику лучше быть с темными волосами, а девочке - русой.
- Ничего не имею против, - засмеялся Яни Хомок, - как вам больше нравится.
Агнеш покраснела.
- Я схожу ненадолго к девушкам, - быстро сказала она.
Пока Агнеш пробивалась сквозь стену знаменосцев, она все время чувствовала на себе взгляд Яни Хомока.
Тери Мариаш встретила ее с распростертыми объятиями.
- Пришла все-таки. А мы уже думали, что ты и не посмотришь на нас. Студенты, ухажеры...
- Вы не знаете, почему мы так долго стоим?
- Давай посмотрим.
Они становились на цыпочки, спрашивали стоявших вокруг людей. Наконец они заметили, что в нескольких метрах от них люди радостно машут флагами и бросают вверх цветы. У Гизи был букет сирени, она дала по ветке Агнеш и Тери. Они все трое стали на цыпочки и с удовольствием бросили цветы над головами людей, вверх, как можно выше. И так как все кругом кричали: «Да здравствует!», то и они в полный голос закричали: «Да здравствует, да здравствует!..» Вначале трудно было разобрать следующее слово, но потом оно зазвучало все ясней, все отчетливей, еще энергичнее становились возгласы: «Да здравствует «шестерка»! «Шестерке» ур-ра-а-а!!»
На перекрестке с лязгом, звоном и бренчанием показалась первая «шестерка». Трамвай! Снова по Бульварному кольцу ходит трамвай! И люди, вот уже несколько месяцев ежедневно делавшие пешком десятки километров, шагая по камням, развалинам и ямам в стоптанной обуви, готовы были поднять на руки этот прекрасно отремонтированный, свежевыкрашенный в желтый цвет вагон, со сверкающими стеклами окон. Шестой трамвай, столько раз руганный, но теперь такой родной и милый! Кондукторы, весело махая со ступенек, ловили цветы. Тысячеголосое «ура!» неслось из конца в конец по Бульварному кольцу, и, казалось, все эти возгласы сливались в один: «Да здравствует Жизнь!»
Трамвай очень медленно, все время звоня, следовал вместе с демонстрантами, оркестр Мавага играл марш, и громко звучала песня: «Красный Чепель, веди нас в бой...» И Агнеш вдруг поймала себя на том, что она поет. Поет во все горло, звонко, радостно.
Документы и люди
Йошку Чорба еще в начале мая вызвали в районный комитет партии. - Какие у тебя планы, товарищ? - спросили у него.
Йошка Чорба удивился.
- Особых планов у меня нет. Завод восстановлен, вы же знаете, что мы делаем важные вещи - детали для паровозов. Позднее, может, через год-два пойду учиться дальше.
- Ты кто по профессии?
- Столяр-модельщик.
- Твою биографию мы знаем, товарищ Чорба, знаем и твою работу в Мадисе. С сегодняшнего дня ты будешь работать у нас здесь.
-Я с удовольствием буду помогать, но я не знаю канцелярской работы... И я так люблю свою профессию. Лучше я останусь на заводе, товарищи.
- Коммунист идет туда, где он нужен. Кто будет заниматься повседневными делами и нуждами больниц, школ, учреждений в районе, если не ты?
- Делами больниц? Я? Да у меня про это никакого понятия нет, товарищи. Был я как-то раз в больнице на рентгене, меня со сломанной ногой гоняли то туда, то сюда... Нет, у меня, как только я переступлю порог больницы, от одного тамошнего запаха все нутро переворачивает.
- Ничего, попробуем, авось привыкнешь.
Так Йожеф Чорба стал уполномоченным Коммунистической партии в больнице Святой Каталины. Все знали, что если он, Йошка Чорба, берется за что-нибудь, то старается изучить дело досконально, и начатое обязательно доводит до конца. «Правда, иногда это приводит к неприятностям, - смеясь, говорил он обычно в Мадисе. -Когда мне было девять лет, то моя жажда знаний привела к тому, что я сорвал строительство моста». Историю эту все в Мадисе давно знали: и Карчи Берень, и Шани Мадяр, и Агнеш Чаплар. Но, несмотря на это, усмехаясь заранее, они подбивали Йошку, давай, мол, рассказывай, послушаем. Йошка Чорба, расплывшись в улыбке, начинал: «Знаете, в то время мой приятель учил меня вязать морские узлы. Я уже умел вязать алмазный узел и гордился этим. Я завязывал в узлы ткань для школьного рукоделия сестры, тесемки на фартуке матери, вязал узлы на веревке для белья и на каждом обрывке шпагата, попадавшегося мне под руки. Если бы мог, я бы и радугу завязал в узел. Мы жили на берегу Дуная, в городе Тольна. На окраине нашего города шло строительство моста, а метрах в пятистах на север от него находился дровяной склад Бартоша и К0: на берегу высились огромные штабеля дров, на воде плавали плоты. Плоты, как того требовал закон и издавна заведенный порядок, надлежало привязывать железными канатами и днем и ночью охранять. Но владельцы фирмы из соображений экономии довольствовались обычными канатами, а по праздничным дням единственный сторож склада, хромой дядя Ковач, был слабой угрозой ворам и поджигателям. Случилось это в чудесный августовский день. Близился вечер, дровяной склад был брошен на произвол судьбы. Не было никого и на строительстве моста. Обстоятельства благоприятствовали моему замыслу. Я пробрался на территорию дровяного склада; когда я залег на плоту, у меня тревожно забилось сердце. Канаты были связаны друг с другом самыми настоящими морскими узлами: твердыми, прочными, замысловатыми. Чтобы развязать их, нужна была мужская сила и смекалка. Я так увлекся этим занятием, что не услышал, как что-то заскрипело, не обратил внимания на то, что ослабевающие развязываемые канаты неожиданно задергались, я увидел только, как убегал от меня берег. Спустя минуту я уже был в воде. Только чудом я не оказался под плотом. Умея хорошо плавать, я добрался до берега, а освободившиеся от канатов тяжеловесные плоты, увлекаемые течением, смели строящийся мост. В щепки разлетелось все: леса, железные траверсы, наполовину готовые быки. Обомлев от страха, я побежал на гору, в виноградник, обсушиться. Домой я попал поздно вечером, дрожа от озноба и страха... И только спустя много месяцев осмелился я признаться отцу, что взорвавшая мост подпольная большевистская группа, о которой под огромными заголовками писала газета и которую безуспешно преследовала жандармерия, - это я. Мне, пожалуй, имеет смысл описывать этот случай в своей автобиографии как факт «антифашистской деятельности в раннем возрасте».