Последний вопрос был адресован уже Иштвану Бору, санитару операционной. «Господин главный врач, операционная сестра передала, что она просит вас подождать немного, она сейчас не может прийти, она у главного врача больницы, он вызвал к себе всех членов месткома». «Членов месткома? - закричал вне себя доктор Амаде. - Только членов месткома? А блондинок с голубыми глазами нет? А носящих стельки от плоскостопия нет? Только старшую сестру и во время операции? Возвращайтесь, сейчас же возвращайтесь туда и скажите, что, если она не явится сюда в течение пяти минут, я не знаю, что будет! А вы здесь не вешайте нос, слышите? От часа сиденья в кресле никто еще не умирал. Закрепите ей поскорее голову!» Больная, придя в себя, но все еще бледная, как мел, со страхом смотрела на стеклянные шкафы с инструментами, на длинные кривые ножницы, коробки с марлей и ватой, на иглы и беснующегося доктора в клеенчатом переднике. В ужасе она вспоминала слова молитвы, которую не раз повторяла в детстве: «Боже мой, добрый мой, закрываются сегодня мои глаза...» И, как только доктор произносил что-нибудь или кто-нибудь открывал двери операционной, сердце ее начинало тревожно стучать, и она теснее прижималась к ручке кресла. «Ой, сейчас будут оперировать». Но опасения были напрасны. Старшая сестра передала, что прийти не может, потому что. она председательствует на собрании. Затем главный врач больницы Берталан велел передать, что он просит еще немного подождать. Больше никто ничего не передавал, но старшая сестра не приходила. Тогда доктор Амаде с леденящим кровь спокойствием сказал пациентам. «Сейчас пять часов. Отправляйтесь к главному врачу больницы и скажите ему, что, если через пять минут старшей сестры не будет в операционной, я разнесу всю больницу». В пять минут шестого появилась старшая сестра, приведя с собой в качестве адвоката доктора Жилле, только что избранного председателем местного комитета. «В чем дело, коллега, что случилось?» - с улыбкой Эден. У доктора Амаде даже дыхание перехватило. Он посмотрел на часы, на бледную, как мел, больную, которая, вобрав голову в плечи, сидела в кресле, и его взорвало: «Черт побери...» - остальное уже было известно Йошке Чорбе.
Все это Йожеф Чорба узнал не из бумаг. И даже не из объяснений секретаря партийной ячейки. Он узнал все это от больных. Он сел с ними на скамейку перед лабораторией и стал выслушивать их жалобы. Кто пришел на анализ крови, кто на другие исследования. Он часами разговаривал с пожилыми дежурными сестрами, слушал их бесконечные рассказы.
Он узнал таким образом и о другом деле, касающемся доктора Жилле.
Доктор Эден Жилле возвратился в больницу еще в апреле. Он въехал в свою старую комнату, где громоздились кубки и вазы. Нужно сказать, что на партийных и профсоюзных собраниях некоторые протестовали против возвращения Жилле в больницу, в частности доктор Иштван Ач, адъюнкт гинекологического отделения, доктор Баттоня, заведующий вторым терапевтическим отделением, младший врач доктор Мария Орлаи, сестра Беата и Ференц Ведреш, которых на рождество Жилле якобы арестовал и приказал избить до крови. Но из других служащих больницы никто не помнил о таком случае. В форме нилашиста Жилле никогда не видели. Доктор Пайор заявил, что Жилле - человек демократических убеждений и что он всегда был хорошим товарищем. Кроме того, он племянник Норберта Жилле, статс-секретаря от партии мелких сельских хозяев, борца против фашизма. Жилле даже на одну ступень демократичней своего дяди, потому что вступил в рабочую партию, социал-демократическую партию. Словом, он такой человек, которого надо гладить по шерстке. Правда, он немного любит деньги, но кто их не любит! Молодой человек, любит хорошо пожить и, естественно, больше внимания уделяет тем больным, которые дают ему пять-шесть золотых. Конечно, нужно предупредить его, чтобы такие случаи, как история с золотыми зубами преподавателя гимназии Яноша Бозока, по возможности не повторялись.