Агнеш подолгу смотрела, как Ферко на клочках бумаги решал примеры по алгебре, как он зубрил французские неправильные глаголы.
Мать, словно волшебница, за два дня преобразила квартиру, создала в ней уют. Она готовила роскошные обеды - пареную брюкву, фасолевый суп, суп из сушеного гороха, мариновала свеклу и пекла печенье из кукурузной муки и патоки. Агнеш приносила домой жалованье и «паек»: несколько сот граммов темного, с неприятным запахом растительного масла, мешочек фасоли, банку повидла. Агнеш испытывала потребность сесть возле матери, взять ее за руку и спросить: «Мама, как будем жить дальше?.. У меня так болит сердце...» Но мать иной жизни и не ожидала: на нее ложатся все хлопоты по дому, Ферко учится в гимназии, а Агнеш работает в конторе, и им всем вместе остается ждать, ждать весточку - когда вернутся домой отец и Карчи... С матерью ведь не поговоришь так, как хочется. Мать все плачет, молится. О, это такое трудное дело! Мать всегда говорила, что хочет быть для Агнеш самой близкой подругой, что Агнеш может смело рассказывать ей все без утайки, и главное - спрашивать обо всем. Но Агнеш, как она ни старалась побороть себя, ни перед кем не была более замкнутой, ни перед кем не таилась больше, чем перед матерью. Может быть, это происходило потому, что мать не любила людей и не доверяла им. Она оберегала семью, как наседка цыплят. Она с удовольствием оградила бы свой дом от всех посторонних. Баррикадами ковриков и половых тряпок преградила она вход в комнату, косилась на друзей Карчи, а то и выговаривала им, если те пытались пройти к нему, тщательно не вытерев ног. Если к отцу приходил кто-нибудь поговорить или сыграть в шахматы, мать, раздраженная, ходила взад и вперед по комнате, гремела посудой, хлопала дверцами шкафов. Она предпочитала, чтоб дома были только свои - семья - и чтоб она могла занимать детей сортировкой гороха или заготовкой щепок и говорить с ними о дороговизне, о соседях, которые не убирают кухню...
Мать запирала двери на два запора и трижды выходила проверять, надежно ли держит цепочка. Агнеш все это угнетало и раздражало. Она хотела жить в дружбе со всеми.
С матерью ей трудно было говорить, как подруге с подругой, хотя бы уже потому, что они были неравными сторонами. Мать знала каждую клеточку ее тела, она с детства ухаживала за ней, купала ее. И потом мать была очень стыдлива, и, когда Агнеш в тринадцать лет в тревоге переживала дни своего превращения в девушку, мать в двух словах изложила ей правила гигиены, но не привлекла ее к себе, ни слова не сказала о том, как она переживала двадцать с лишним лет назад то же самое. Она не умела рассказывать - только спрашивала, а Агнеш хотела не исповедоваться, а делиться своими мыслями. Таким образом, взаимоотношения матери и дочери не были отношениями доверия за доверие, они скорее строились на том, что мать обслуживала ее, против чего Агнеш восставала. Агнеш любила людей и верила им. «Тебя всякий обманет, одурачит, перехитрит», - не раз сетовала мать, когда Агнеш не торговалась в лавках, по первой просьбе давала взаймы все что угодно: деньги, продукты, раздавала книги. Агнеш хотела, чтоб к ней приходили ее соученицы; особенно ее тянуло, не известно почему, к худенькой, русой, веснушчатой, некрасивой девушке в очках Ице Лампель. Агнеш как-то доверительно рассказала ей, что на скучных уроках, например на географии, когда класс повторяет реки Франции, она мечтает о разных вещах, например о том, как она построит школу в Балатонвилагоше, где она была раз в жизни и где Балатон такой мелкий, что можно на целый километр зайти в озеро и вода не достигнет груди. Там, в прибрежной сосновой роще, она построит школу, в которой смогут учиться бедные дети всего мира. Преподавание там будет вестись на ста языках, и каждый ученик сможет сам выбрать, кем быть: учителем, инженером, слесарем, врачом. Ну конечно, врачом! Там все будут заниматься спортом. При школе будут теннисные площадки, а вместо утренней зарядки -плавание в Балатоне...