- Я тоже подумала, но...
Яни Хомок рассмеялся.
- У меня нет двух миллионов восьмисот тысяч пенге... мы оба работаем на одном и том же заводе, оба голодаем... И если я не могу пригласить вас в пятый ряд партера, то предложить взобраться на забор могу. Идет?
До начала концерта оставалось еще около получаса. Ряды стульев были пусты, но за оградой в саду публика прибывала. Вблизи ограды на разостланных на земле пальто, просто на траве, на камнях сидело несколько сот терпеливых любителей музыки. Серьезные мужчины в очках, молодые девушки в комбинезонах, плащах, с портфелями или с лопатами дружелюбно поглядывали друг на друга, ожидая давно не испытываемого наслаждения. У самой ограды много людей стояло. Опершись на нее, они радовались, что обеспечили себе хорошие места. Держась обеими руками за решетку, Агнеш прислонила лицо к холодному железу и смотрела на желтую стену картинной галереи, на колокольню, деревья, на весь этот милый, знакомый ей мир.
Она представляла себя в белом полотняном платье, идущей с Тибором между рядами стульев, вот они покупают программу, баранки, вот она аплодирует, откинувшись в кресле, и, закрыв глаза, слушает... Это было когда-то... два года назад.
Яни Хомок чувствовал, что может помешать Агнеш. Он незаметно отошел и вернулся спустя некоторое время со стаканом воды.
- Вы, наверно, пить захотели от этой пыли и жары.
«Опять мне кажется, что я вижу Карчи»,- подумала Агнеш, беря у Яни плоский алюминиевый стаканчик.
«Какая красивая, - думал Яни, глядя на девушку. - Какая чистая». Он радовался, что нашел подходящие слова. Слово «чистая» относилось не только к светлым, пепельного оттенка волнистым волосам Агнеш, к свежей и гладкой коже ее лица, к тонким пальцам, держащим стакан, и даже не к белоснежному воротничку ее ситцевого платья и не к аромату лаванды, исходившему от нее. Речь шла о чем-то другом, о том, что гармонировало со всем этим, о чем-то таком, что не позволяло произнести перед нею грубого слова, что рождало в нем желание поцеловать ее, выпить последний глоток воды, который Агнеш выплеснула на траву из стаканчика.
У ограды теперь стояло очень много народу. Яни, широко разведя руки, оберегал Агнеш.
- А будет слышно отсюда?
- Конечно, и очень хорошо.
- Может быть, сядем?
- Спасибо, я не так быстро устаю... и, кроме того, могу опереться на ограду.
У эстрады теперь также было полно народу. Элегантные женщины с лиловыми ногтями и свежезавитыми волосами, в шелковых платьях одно лучше другого, в кремовых легких пальто, под руку с мужчинами в полотняных и фланелевых костюмах... Галантные, хорошо упитанные мужчины покупают конфеты и лимонад. Стакан лимонаду - сто пенге. Агнеш внимательно смотрит на ряды стульев. Ее взгляд перебегает с одного лица на другое.
Она видит лысые и жирные затылки, широкие спины. Она боится признаться даже себе самой, что ищет Тибора. А если бы увидела -обрадовалась бы? А вдруг Тибор был бы не один... И как было бы неприятно, если бы Тибор увидел ее здесь, среди безбилетной публики. А почему, собственно говоря, неприятно? Что чище - стоять здесь, снаружи, или сидеть там, среди этих вот?.. «Глупости, какие глупые мысли у меня всегда, ведь при желании и я смогла бы набрать на один билет...» Но она знает, что это не глупости, эта решетка - неумолимый символ их отношений: с Тибором она могла бы сидеть только там, а здесь, на траве, за оградой - только без Тибора.
Появились музыканты. Одни в полотняных костюмах, другие без пиджаков, кто как, кто в чем. Но дирижер вышел на эстраду в смокинге, в безукоризненно отутюженном, слегка широковатом смокинге. Бурные аплодисменты как внутри, так и за оградой, а затем тишина, тишина, Затаенное дыхание, самый чудесный момент благоговейного ожидания.
Ветер утих, листья перестали шелестеть, и, казалось, даже облака остановились в своем движении. А потом палочка дирижера взвилась - и грянула музыка, гром труб и скрипок.
Так внушительна поступь судьбы!
Все сразу снова ожило. Гремит, угрожающе гремит судьба, и слышен гул человеческой борьбы. Звучит созданная человеком величественная мелодия, и в ней шелест деревьев, звон колокола, далекий детский смех, крик, тяжелое, прерывистое дыхание. От стены картинной галереи отражались торжествующий и триумфальный хор кларнетов, переливы скрипок и гром литавр. Агнеш давно знала каждый такт этой симфонии - неумолимое и грохочущее звучание судьбы и тихая мольба борющегося человека, но симфония эта никогда не казалась ей такой, как сегодня. Словно Бетховен сочинил свою музыку ни для кого другого, а только для них, людей без денег, столпившихся за оградой, для истощенных студентов университета, мелких служащих, которые на месячное жалованье не могут купить даже хлеба вдосталь, для людей, пришедших сюда прямо с общественных работ с лопатами и кирками. Ей вспомнился школьный опыт по физике, опыт с двумя роялями: если ударишь по клавишам одного из них, начинают звучать те же самые струны другого.