Около получаса провела она в городской управе, а потом поспешила в контору.
- Мне звонили с завода? - спросила она, едва переступив порог.
Тери Мариаш, Гизи и старый архивариус одновременно подняли головы.
- Нет.
- Нет? - удивилась Агнеш. - Я имею в виду Яни Хомока... Он не звонил?
- Нет, - ответила Тери Мариаш.
- Не понимаю... он обещал позвонить.
- Тебя, однако, спрашивали из другого места. Позвони Тибору Кеменешу.
Когда Агнеш набирала номер банка на улице Надор, лицо ее пылало, от волнения дрожали руки.
Седьмая симфония - это сама звенящая радость. Ее воспринимают не только слухом. Она пробегает по коже, напоминая прикосновение любящей руки, пробегает по губам, переливаясь в трепетной зелени деревьев, проникает в изумленные глаза. Сны и явь, действительность и мечта сплетаются воедино, «Только бы это не проходило! Только бы не проходило! - бьется в Агнеш каждая жилка. - Только бы не проходило!» - вздыхает она, шевеля потрескавшимися губами.
Ей кажется, будто этот вечер за пределами ее повседневной жизни, настолько все обыденное покинуло ее. Агнеш забыла, что на обед ела постную кукурузную кашу, забыла, что завтра надо просмотреть ведомость повременки, потому что ведомость не сошлась, забыла, что пришла сюда по разрушенным улицам, забыла долгие месяцы, когда она безрезультатно ждала Тибора. Для нее существовала только эта минута, торжествующие голоса виолончели и кларнета: радуйся, радуйся лету!
- Хорошо было? - спросил Тибор, когда прозвучали последние радостные такты финала.
- Очень хорошо, очень... Я даже увидела склоны гор в Теплице... сосны и реку. В детстве я однажды провела там лето.
- Правда? - спросил Тибор, и глаза у него сверкнули. - А знаете, вы угадали! Бетховен писал Седьмую симфонию в Теплице, в Чехии, летом, когда он был влюблен... Там... тарарам... тара-ра-ра-ра-ра тара-рам, пам... парарапам... - насвистывал Тибор музыкальную тему последней части и энергично дирижировал левой рукой. - О, когда слышишь эту музыку, хочется верить, что у молодых поколений нет другой цели, только зачать, рождать и воспитывать в каждом тысячелетии такого гения, каким был Бетховен. Подумайте, насколько мы все были бы беднее без Бетховена. Миллионы рождаются и умирают безымянными, маленькие счетоводы и железнодорожные кассиры, клерки, судьи и адвокаты, помещики и зубные врачи, но вот приходит один гений, и один двигает мир вперед.
- Но если бы не было клерков и зубных врачей, то для кого бы писали музыку гении? И напрасно писал бы ноты Бетховен, если бы не было оркестра, который мог бы сыграть их, и миллионов ушей, которые поняли бы эту музыку.
- Очаровательный аргумент и весьма опасно напоминает рассуждения дядюшки Плеханова.
- А кто это?
- О, разве вы не знаете марксистской литературы?
- Нет, пока... почти не читаю... Всего две-три вещи. А откуда вы знаете это?
- Видите ли, Агнеш, вам я скажу. Служит у нас в банке один человек. Очень толковый парень двадцати пяти лет. Два пальца он оставил в героическом походе Густава Яни, поэтому он не может заниматься прежней своей профессией, кажется, он был механик. Словом, этот парень выпросил у меня на время немецкий словарь, он учится и хочет сдавать экзамены за пятый класс гимназии. Спрашиваю его, для чего ему все это, его и так выбрали каким-то главным коммунистом. Он мне отвечает: «Видите ли, господин Кеменеш, если вам было полезно учиться в школе, попробую и я, может быть, и для меня это будет полезно». Я такого же мнения. Если коммунисты, не страшась тюрем и виселиц, прятали коммунистические книги, то не вредно будет узнать, что же в них кроется. Но это ужасно, мы с вами стали заниматься политикой, вместо того чтобы говорить о музыке, о молодости, о лете.
- Это лето такое, что все говорят о политике, - сказала Агнеш. - Если я говорю: восстановим мост, - это политика. Если говорю: торговцы не открывают свои лавки, - это тоже политика...
- Но если я говорю, ничего в мире для меня не существует, только эти каштаны и эта музыка?
- И это политика.
- Ну хорошо. Я вам расскажу одну музыкальную историю, совершенно аполитичную. В один американский город приезжает известный европейский дирижер и дает концерт. Исполняется Седьмая симфония Бетховена, успех, аплодисменты, торжественный ужин в клубе предпринимателей. Тост произносит сам мистер Смит. «Господа! - говорит он, высоко поднимая бокал с вином. - Мы приветствуем в своем кругу выдающегося дирижера, говорим ему, что покорены его искусством и тем произведением, которое он исполнял. В нашем городе семьдесят тысяч жителей, бойня и паровая мельница, три лесопилки, консервный, макаронный заводы, много автомобильных мастерских. Но я не уверен, что во всем городе найдется двадцать, господа, двадцать жителей, которые смогли бы сочинить такую симфонию...»