Агнеш рассмеялась.
Тибор сорвал и сложил в букет несколько листьев со сломанной ветром ветки каштана.
- Других цветов сейчас нет, может быть, удовлетворитесь этими.
- Спасибо. Видите, края листьев уже начали ржаветь. Приближается осень.
- Не будем думать об осени, Агнеш. Сейчас еще лето. Я знаю веселую французскую песенку о лете.
Рука об руку дошли они до дома. Агнеш молчала, слушала веселое насвистывание Тибора, прижимала к себе листья каштана. Только когда они простились у подъезда, она вдруг сообразила, что Тибор за весь вечер ни разу, ни единым словом не спросил ее о работе, учебе. Ни о чем. Не сказал, когда придет, когда позвонит, не сказал ничего.
На лестнице ее охватил сырой полумрак. Жена дворника зажгла тусклую лампочку. Весь дом был пропитан запахом кукурузной каши.
Младший брат
Агнеш готовилась к коллоквиуму. По бухгалтерскому учету она до полуночи составляла выписки из текущих счетов и совершенствовала свои знания в составлении баланса, по истории экономики зубрила образование колониальных империй. Тетрадь по математике была исчерчена параболами и гиперболами, она занималась, пока не опухали глаза, и часто засыпала за столом, положив голову на руки. На следующий день ей, конечно, хотелось спать; сидя в конторе, она клевала носом и с отвращением просматривала ежедневные ведомости.
Вот и сейчас она очнулась и увидела, что спала на учебнике географии. Она посмотрела на часы: половина второго.
Дрожа от холода, она легла в постель, но сон ее был тревожным, она просыпалась от любого шума, малейшего шороха.
На рассвете она вдруг услышала шаги босых ног. Удивившись, Агнеш села в кровати.
- Ферко, что это ты бродишь впотьмах?
- Мне нужно поговорить с тобой, я думал, ты уже встала. Днем ведь тебя не застанешь дома.
- Ложись сюда, а то простудишься, - сказала Агнеш и отодвинулась к стене. Оба смущенно рассмеялись, ведь Ферко уже не маленький мальчик, которого старшая сестра может нянчить или даже нашлепать за то, что он положил в печку сырые дрова. Ферко уже минуло семнадцать лет, Говорит он басом, давно бреется и носит костюм старшего брата Карчи, который ему как раз впору.
- Я сяду на край кровати, ты мне только дай летнее одеяло. Я хотел поговорить с тобой о том, что я, пожалуй, не пойду учиться в восьмой класс.
- Ты что, с ума сошел? Обязательно пойдешь.
- Не кричи, мать разбудишь, и не охай. Все очень просто. Тебе двадцать три года, ты погубишь себя в этой гонке, а в это время я, единственный мужчина в семье, буду прохлаждаться в школе.
Агнеш поняла лишь обрывок фразы.
- То есть как единственный мужчина? Вот вернутся отец и Карчи. Ферко сжал руку сестры, но ничего не сказал.
- Ферко!
Наступил момент, напоминающий тишину перед бурей.
- Ферко... ты что-нибудь знаешь о них?
Из-под опущенных век Ферко скатилось несколько слезинок. Знает ли он? Знает, и знает давно.
Он знал об этом еще с ноября: о том, что их убили. И с ноября носит в себе его семнадцатилетнее сердце эту муку. Он все время слышал, как мать повторяла: вот приедет отец. Слышал, как Агнеш каждый вечер, открывая двери, первым делом спрашивала, нет ли письма от наших.
- Не надо говорить маме... Пока не надо, - слышит он шепот Агнеш.
И теперь, когда сестра узнала обо всем, Ферко на мгновение почувствовал себя совсем маленьким мальчиком.
Он съежился на краю кровати, закрыл руками лицо. Агнеш не спрашивала, откуда он узнал, когда и как произошло это. Она не может пока представить себе, что теперь семья - это они трое. Только трое.
Она не может еще представить себе, что кровать отца теперь никогда не будет занята, что из ящика Карчи будут извлечены любимые вещи брата - фотография экскурсии, кисточка для бритья, карандаш, пачка новеньких иностранных марок, а вместо них положат другие вещи, может быть, клубок ниток для штопки, может быть, книги Ферко... Еще невозможно поверить, что теперешняя их жизнь без отца, без Карчи не изменится, и одиночество, полное ожидания и поэтому казавшееся временным, теперь станет постоянным.