- Второй этаж, тридцать первая комната, - проговорил полицейский, -прошу пройти сюда.
На втором этаже, не доходя до тридцать первой комнаты, коридор расширялся. Там под окном стояла длинная скамья, на которой, впрочем, никто не сидел. Зато много людей толпилось в дверях зала заседаний - читали вывешенный листок, на котором излагался порядок разбора дел: в восемь часов - дело об антинародной деятельности доктора Золтана Файда, в одиннадцать часов - разбор дела об антинародной деятельности Эмиля Паланкаи младшего.
- Ну, это будет продолжаться до вечера, - убежденно сказал полицейский.- Садитесь, пожалуйста.
Агнеш села, осмотрелась, но тут же мучительно покраснела: перед доской объявлений стояли ее знакомые: доктор Ремер, разговаривавший с Татаром, и Тибор, при виде которого у Агнеш остановилось дыхание. Она готова была провалиться сквозь землю. Так встретиться с Тибором! Под надзором полицейского.
Тибор тоже заметил ее и уже издали закивал ей.
- Целую руку, Агнеш. Могу я подсесть к вам?
- Если разрешит товарищ полицейский. Я ведь - узница. Полицейский усмехнулся
- Не принимайте, пожалуйста, так близко к сердцу эту пустяковину. Вот сейчас господин председатель распишется, что принял барышню, и я сразу уйду.
- Вас «продали»? - весело поинтересовался Тибор. - Колоссально!
- Хоть вы-то уж не злите меня, - проговорила Агнеш, но тут же рассмеялась: - Этот привод объясняется тем, что я не явилась как свидетельница, несмотря на неоднократные вызовы.
- У меня дела обстоят получше. Мне четыре раза морочили голову -вызывали на заседание комиссии по чистке и проверке нашего банка, но заседание систематически откладывалось.
- Пусть меня только вызовут... первое, что я сделаю, - это потребую записать в протокол мою жалобу.
- Где уж там жалобу подавать? Когда до вас дойдет очередь, будет уже половина второго, если не половина третьего, а то и больше. Вы проголодаетесь, вас будет мучить жажда, и вы обрадуетесь, если сумеете быстро освободиться. На все вопросы вы будете отвечать: «Не знаю», «Я там не была», «Это меня не касается».
- Не стану я так отвечать! Даже если меня продержат до завтрашнего утра, я и тогда потребую занести мою жалобу в протокол.
- Примите уверения в совершеннейшем к вам почтении, если вы так сделаете. Но я не верю в это. Вы знаете, какой это старый трюк запугать, ожесточить, истомить свидетелей обвинения?
Агнеш в глубине души сознавала, что Тибор прав, но ее обуревало неприятное чувство. Разумеется, ведь и «мы» ругаем то, что порочно, что плохо. «Мы» - это Мадис, студенты, Яни Хомок и ему подобные. Но ругаем как-то по-иному, хотим иного. Настороженным ухом Агнеш улавливала в голосе Тибора нотки отчужденности. Тибор не столько осуждал то плохое, что было в народном суде, сколько высмеивал все, выступал против всего. Агнеш было больно сознавать это, сначала она злилась, потом стала защищать неприветливый суд, куда ее привели - спору нет - насильно.
- Вы только посмотрите, Агнеш, что творится здесь именем народа? Прошу прощения, товарищ полицейский, вы курите?
- Спасибо, - отозвался полицейский, но не протянул руки к портсигару Тибора. - Сейчас я воздержусь.
- Но арестованную я могу угостить булочкой с сыром?
- Пожалуйста.
- Благодарю, я не голодна.
Тибор пожал плечами, сел на подлокотник коричневой деревянной скамьи и продолжал рассуждать.
- Нужно разделаться с преступлениями фашизма. Правильно, однако как это выглядит в действительности? Подлые дела Салаши или Имреди всем известны, равно как и преступления полковника Мураи, который пустил «в расход», наверное, человек пятьсот. Но с ними уже покончено. А вот привлекают к ответственности парня из охранной роты, который на Украине загонял на деревья евреев из рабочих рот и до тех пор не разрешал им сойти, пока, замерзшие, они замертво не сваливались сами. Ведь тот парень может выставить двадцать свидетелей, которые подтвердят, что втайне он разрешал им продавать хлеб личному составу рабочих подразделений, что, кроме того, он достал для троих отпускные листы и что жена его прятала у себя на квартире дезертиров. Вы, Агнеш, были в Пеште во время осады и кое-что могли видеть сами. Двенадцати-тринадцатилетние мальчишки с оружием в руках конвоировали людей, мучали и потом убивали их. А теперь что нам с ними делать? Повесить их? Как будто нельзя. А ведь они убийцы. Или сказать: «Все в порядке, сынок, возвращайся-ка в школу»... И этого нельзя. А свидетельские показания? У каждого нилашиста был свой еврей, у которого он не стал отбирать подштанники и которого он пригласит в качестве спасительного свидетеля. А вконец запутанные отношения? Люди отправляют друг друга в тюрьму за то, что в прошлом враждовали между собой -соседи по квартире, должники и кредиторы, тещи и зятья, - другие выгораживают друг друга, следуя правилу: «Сегодня ты меня, а завтра я тебя», либо потому, что были сообщниками в неблаговидном деле, или же как старые друзья, члены одной и той же партии... Если кого-нибудь «накроют» при ограблении магазина, он получит пять лет, а если кого-то другого не смогли уличить в том, что он содрал кожу с тридцати живых партизан, то его назначат начальником отдела в министерстве юстиции...