Когда они проехали мимо вокзала, она поняла, что Мишка везет ее к ней домой, но несколько секунд не могла сообразить зачем. Воцарившееся сонное умиротворение окутало их и словно парализовало, не хотелось ничего, кроме одиночества. Петр Данилыч вернулся к началу своего маршрута в сорок второй раз и радостно вознес руки к небу, возвещая и прославляя конец своего долгого пути, но Иван Макарыч бесцеремонно оборвал его радость: «Еще сто девяносто пять метров», - сказал он.
- Сто девяносто пять метров? - повторил Петр Данилыч.
- Да. Марафон составляет сорок два километра и сто девяносто пять метров, уж коли бежать, то нужно бежать до конца.
- Петр Данилыч несколько секунд пристально и не мигая смотрел в ничего не выражавшее лицо Ивана Макарыча, потом вздохнул и на негнущихся ногах заковылял по дороге, что-то ворча себе под нос, а мы с Иван Макарычем шли рядом и считали его шаги. Я очень волновался за Петра Данилыча, но не показывал этого, боясь выказать свое малодушие, но смотреть на него было невозможно - он был весь белый, высохший под каплями пота. Солнце скрылось совсем и в наступивших бесцветных сумерках его лицо казалось почти серым, в тон нависшим над головой тучам. В тишине раздавался мерный голос Ивана Макарыча: «Двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять...», - я повторял вместе с ним про себя одними губами.
Они миновали вокзал, как будто во сне, и тут Маша, точно очнувшись, обернулась ему вслед головой, посмотрела на часы и сказала:
- Останови где-нибудь здесь.
- Я отвезу тебя.
- Не нужно, просто останови.
- Я могу отвезти, мне не сложно.
- Останови, пожалуйста, машину, - с холодной вежливостью сказала Маша, и Мишке совершенно расхотелось куда-либо ее везти, при этом останавливаться ему не хотелось еще сильнее, но он остановился. Она вышла и зашагала по мокрому блестяще-черному тротуару, не закрыв дверь и не оглядываясь. «К чему этот жест?» - подумал Мишка, вылез, обошел машину и закрыл дверь. В насупленных каплях на мокром стекле вмиг отразились сотни ее крохотных, уходящих фигур, и у Мишки на мгновенье перехватило дыхание. Он повернулся и, засунув руки в карманы джинс, стал смотреть ей вслед. Однообразные движения ее ног настроили его на какой-то ритм, словно он смотрел на метроном, зачем-то он начал считать ее шаги, какие же все-таки изящные шаги... Тридцать один, тридцать два, тридцать три - она уходила все дальше и становилась все меньше.
Не переставая считать, шевеля беззвучно губами, он вдруг понял, отчего у него у него этот зрительный дискомфорт, и что так приковывает его взгляд - ей чего-то не хватает. В совершенстве не за что зацепиться, неполноценность всегда бросается в глаза сильнее. Некоторое время он соображал в чем же дело, пока не догадался, что ее цветы, бордового цвета розы, остались лежать на заднем сидении. Сто девяносто три, сто девяносто четыре... сто девяносто пять! - вскричал Иван Макарыч, Петр Данилыч сделал последний шаг и упал на колени. В ожидании чего-то он поднял голову к небу - и с неба шепотом полил дождь, я не удержался и обнял его, и мы стали вместе намокать, хотя Петр Данилыч и так был мокрый. Мишка вынул руки из карманов; обошел машину; открыл дверь; блекло вспыхнули желтые фонари вдоль дороги и стали медленно разгораться.
Часть 1 Глава 5
Утром, без пятнадцати шесть у Ивана Макарыча зазвонил телефон.
- Привет, Вань, - сказал Петр Данилыч.
- Привет, - с заспанной вопросительной интонацией сказал Иван Макарыч. - Случилось что?
- Нет, нет, - сказал Петр Данилыч беззаботно, не спал он уже, видимо, давно. - Я так... наверно разбудил?
- Да не сильно.
- Я зачем звоню-то, может подойдешь, поднимешь меня?
- Сейчас - оденусь, - спокойно сказал Иван Макарыч.
- Ты поторопись.
- А, - сообразил Иван Макарыч, - иду, иду.
Сперва он попытался посадить Петра Данилыча, у которого отнялись и ноги, и спина, и плечи, но не смог сделать этого по причине того, что Петр Данилыч взревел. Тогда он перевернул его на живот и стал разминать и мять его руками. Минут через пять массажа в Петре Данилыче зародилась жизнь. Эволюционировала она стремительно, и через десять минут Петр Данилыч при помощи Ивана Макарыча, как амеба, перетек в вожделенную уборную. Через полчаса, когда Иван Макарыч отказался идти досыпать, сославшись на уже перебитый сон, Петр Данилыч был вполне самостоятелен и жарил яичницу по соседству с дующимся чайником.