- Я вообще-то не очень хочу есть, - сказал Иван Макарыч, сидя за маленьким столиком на кухне и сонно глазея в окно.
- Но хочешь?
- Но хочу, но не очень, - ответил Иван Макарыч, и они некоторое время молчали, пока Петр Данилыч солил и перчил.
- А к слову очень есть антоним? - спросил он вдруг, Иван Макарыч хмыкнул.
- Мало, слабо...
- Это антонимы для много и сильно, а вот для очень какой антоним?
- Не очень - так и будет, наверно.
- Тоже мне антоним, - вздохнул Петр Данилыч и потом добавил, взяв сковороду рукавицей и держа лопатку наготове: - Не будете ли вы так не злы и не достанете ли не из вот этого шкафа нечто вроде некастрюли?
- Нет конечно, - сказал Иван Макарыч, встал и достал из шкафа большое блюдо и две вилки.
- Маленькое не за что вам, - Петр Данилыч и сковорода склонились в любезном поклоне.
- Да, стоило поблагодарить, - сказал Иван Макарыч улыбаясь.
Умная, четырехглазая яичница светилась оранжевым румянцем и бодростью, перечными и укропными веснушками обещая остроту вкусовых переживаний, а вообще напоминая собой пуговицу, в которую один из колобков-детективов просовывал пальцы, изображая ноги и поступь слона. Петр Данилыч доверил нож и хлеб Ивану Макарычу, а сам раздобыл в холодильнике помидорного соуса и самодельной колбасы. Ели они из одной тарелки, и завтрак выходил что надо.
- Не очень не вкусно, - сказал Иван Макарыч.
- Ложь? - спросил Петр Данилыч.
- Относительная, - кивнул Иван Макарыч и через секунду Петр Данилыч поперхнулся со смеху.
Когда глазунья, повинуясь колесу сансары, реинкарнировалась в чувство сытости, они вышли на террасу, сели в плетеные соломенного цвета кресла и закурили трубки, солнце поднималось позади дома и медленно-медленно скользило его заостренной тенью по дому загадочных соседей, словно стягивая с него огромное темное одеяло, отчего их дом как будто бы ежился, щурясь со сна и прикрывая окна шторами.
Петр Данилыч и Иван Макарыч так громко разговаривали и смеялись, что через не до конца закрытое окно разбудили меня, не было еще даже семи. Я разозлился на них, потому что мой обыкновенный сон, в котором по недостроенному заводу за мной гонится мохнатый монстр, закончился каким-то уж очень поспешным и ненатуральным падением с привычно бесконечного этажа, и я даже не испугался. Но вставать было не охота, и пока лежал, я смягчился, а спать расхотелось совсем. Заспанность и недовольство сменились деятельным утренним настроением, которому я нашел лучшее применение: закрыл глаза и стал думать о дирижабле, корабль мне уже надоел и надо было собирать дирижабль. У моего дирижабля гондола будет наверху, а не внизу, и она будет с откидной крышей, это будет дирижабль-кабриолет, чтобы удобнее было играть. А вниз пластмассовые человечки будут спускаться по веревочной лестнице, которую нужно сплести из каких-нибудь маминых ниток.
- А не сходить ли нам не подтянуться? - услышал я сквозь закрытые глаза голос Петра Данилыча.
- Будет ли это смертельно? - спросил Иван Макарыч.
- Конечно.
- Ну так посидим же еще, - сказал Иван Макарыч и по скрипу половиц на террасе и по приближающимся голосам, я понял, что они идут, смутно я начинал понимать их игру. Когда голоса показались мне совсем рядом, я скользнул к окну, распахнул его и высунулся, улыбаясь и глядя на них.
- Спишь, Лев Палыч? - сказал Петр Данилыч.
- Да, - ответил я. - Вы тоже?
- И мы спим, - рассмеявшись, сказал Петр Данилыч.
- Не выходи к нам, - сказал Иван Макарыч и пригласительно махнул мне рукой, я понял, в чем все дело, и полез через подоконник.
- Посижу дома, - сказал я.
Мы прошли через улицу. Утро было пасмурным только на один глаз, свесив на него растрепанные пряди косматых облаков, через которые проглядывало его улыбчивое синее лицо. Обычная духота куда-то исчезла, и было даже слегка прохладно, день обещал быть самым теплым и летним, потому что облака таяли, как снежинки на ладони, все больше и больше раздвигая и открывая лучистое небо.
- Чувствую, что сегодня подтянусь, - сказал Петр Данилыч, встав на кирпич под перекладиной, но даже с кирпича добраться до нее у него не вышло. Сжав губы, он сходил за еще одним кирпичом, положил его сверху первого и только с него уже ухватился сначала одной рукой, а потом и другой. Не знаю, насколько это удивительно, по-моему, это совершенно немыслимо, но он подтянулся. Один раз и дойдя подбородком только до низа перекладины, но подтянулся, причем без кряхтения, скрежета и солнечного затмения. Мы с Иван Макарычем приросли к земле, а рты наши открылись в безмолвном изумлении. Петр Данилыч спрыгнул с турника и стал ходить, махая по обыкновению руками и делая вид, что не произошло ничего необычного, хотя на самом деле он был очень доволен собой и раскраснелся.