Вернулись мы уже к обеду. После цельной отварной картошки с окрошкой из кифира, вареных яиц, зеленого лука, укропа и огурцов я чувствовал себя легко и вернулся к себе в комнату с мыслями о дирижабле, но высунувшись в открытое еще с утра окно, чтобы закрыть его, увидел слева на лавочке Мишку. Он крутил в руках телефон и о чем-то думал, глядя куда-то вдаль, куда, знал, видимо, только он. Я вылез и подошел к нему.
- Тебе грустно или мне кажется? - спросил я.
- Все нормально, но тебе не кажется, - сказал он.
- Что случилось? - спросил я, присев рядом с ним. - С Машей поссорились?
- Вроде того.
- Помиритесь. Влюбленные всегда так: то ссорятся, то мирятся, - говорил я с высоты своего опыта.
- Помириться не сложно, когда есть желание... - сказал Мишка, - а вот если его нет...
Из своей калитки вышел Иван Макарыч и направился к Петру Данилычу.
- Пойдем выкладывать, Лев Палыч, - сказал он. - Привет, Миш.
- Привет, дядь Вань, - сказал Мишка.
- Сейчас приду, - крикнул я и обратился к Мишке. - Ну ты не переживай, все наладится. А пойдем с нами имя выкладывать?
- Какое имя?
- Луиза - так жену Петра Данилыча звали. Нужно ее имя из домино выложить.
- Это все задания его на старость?
- Да, - сказал я. - Пошли, мы десять тысяч доминошек сейчас в городе купили, а то мы одни до ночи будем выкладывать.
- Пойдем, - вздохнул Мишка, но улыбнулся.
- Вот, - сказал я одобрительно. - Теперь мы до полночи управимся, - и Мишка заулыбался еще сильнее.
Когда мы зашли во двор Петра Данилыча, они с Иван Макарычем выносили из дома небольшой, но, по-видимому, тяжелый стол. Мы помогли им спустить его с порога, стол будто бы и вправду притягивался Землей гораздо сильнее, чем все остальное - оказалось, что он раскладной. Такой раскладной, что просторный до этого двор сразу как-то смутился и съежился, яблони потеснились, а мы вчетвером просто заполонили все оставшееся пространство. Когда мы принесли из машины тяжелые коробки с домино, места стало еще меньше, но хождения боком встречались, все-таки, не часто.
Петр Данилыч начертил на столе мелом огромные буквы Л У И З А, и мы принялись ставить доминошки на самое маленькое ребро. Идея была такова, что толкнув впоследствии одну костяшку, с которой начинается буква Л, можно было бы запустить цепную реакцию, которая прокатится по столу волной и последовательно повалит доминошки во всех оставшихся буквах.
Солнце светило со стороны леса и каждая костяшка отбрасывала такую правильную, четкую тень, что опуская на стол очередную, я с вниманием аутиста следил за тем, как тень и костяшка стремятся к воображаемой точке встречи на столе, а когда ставил и убирал слегка вспотевшие пальцы, то долго смотрел на это овладевшее мной сочетание, заходил с разных сторон и дивился тонкой гармонии - доминошка и ее тень.
- Интересно, Лев Палыч? - спросил Иван Макарыч.
- Да, - сказал я, и мы продолжили дальше.
Каждый из нас выкладывал свою букву: Петр Данилыч - Л, я - У, Иван Макарыч - И, а З - Мишка. Минут через пять с явным желанием помочь и с претензией на букву А к нам присоединилась пчела. Особенно ей понравился Петр Данилыч в своей лазурной рубахе, она кружила вокруг него, пролетая то под рукой, то около уха, то зависая у него перед лицом, и словно глядя ему в глаза.
- Пчела, продолжайте, пожалуйста, свой путь, - разговаривал с ней Петр Данилыч. - Вы, я вижу, особа занятая, так что летите себе, куда вам надо, не задерживайтесь, - но вместо того, чтобы улететь, пчела попыталась сесть Петру Данилычу на руку, которой он ставил шесть-пять.
- Да сколько же этот будет продолжаться! - не выдержал Петр Данилыч и впервые от нее отмахнулся. - В начале начал, - заключил он свое восклицание, мы с Иван Макарычем сперва не поняли, но потом заулыбались, Мишка совсем не понял, да ему было и некогда. Обиженная на Петра Данилыча пчела перелетела через стол к Мшике и без принятых в обществе формальностей сразу чуть не залетела ему в нос. Отмахнувшись, он выронил доминошку, кувыркаясь и соблюдая параболу, она упала на стол и запустила цепную реакцию уничтожения буквы И - и нервных клеток Ивана Макарыча, улыбка в миг исчезла с его лица, но спустя секунду, когда все было кончено, появилась вновь - с небольшой иронической горчинкой. Мишка извинился, Иван Макарыч был великодушен, пчела, чуя на себе вину и затаив обиду, удалилась по-английски.