Придя в комнату я начал быстро, но не торопясь на пару с притаившимся сердцем обдумывать и одновременно собирать снаряжение. Пистолет, стреляющий пластмассовыми пульками не обсуждался - его за пояс под майку. Сабля - нет, тем более не настоящая. Самодельный лук со стрелами из прямых, тонких и крепких веток с наконечниками из пилочек от маминого набора по уходу за ногтями, сделанный по случаю для обороны от непросвещенных, а потому злых ко всему чужеземному диких племен, и вообще от всяких злодеев, которые только и думают... мне кажется, они даже и не думают, это их внутренний, природный позыв - напакостить. Если бы они хоть чуть-чуть подумали, то не стали бы. Правда лук большой и заметный, да и колчан через плечо видно... Ну и пусть, так еще лучше, скажу, что ходил на охоту - об алиби-то я как раз и не подумал.
Наручники из набора «Крутой полицейский» - не очень-то и нужно, но они мне нравятся, особенно блестящие, из настоящего металла ключи к ним. Раскладной нож с маленькими ножницами, открывалкой, с крохотной ложечкой, отверткой, двумя видами ножей и минипилой - незаменимая вещь, хотя и тяжелая. Провизия: четверть молочной шоколадки в фольге и горсть леденцов. Компас я брать не стал. Однажды утром, когда только продрав глаза, я лежал в кровати, неприхотливо-узорчатым потолком мне было навеяно, что как-то не солидно это, брать с собой компас, куда бы вы не шли. Это признак дилетантства - есть же солнце, звезды, лишайник, журавлиный клин и так далее. И как-то эта мысль во мне укоренилась.
Закрепив все выбранное на теле, попрыгав, чтобы проверить, что ничего не гремит, я вылез в окно, не до конца прикрыл его и пошел по улице налево, как будто бы по своим охотничьим, робинзон-крузовским делам, намечая по ходу этой неспешной прогулки маршрут тайного проникновения в загадочное жилище. Все могло быть сделано совсем просто, если перемахнуть через Мишкин забор и оказаться сразу же у самой цели, но риск быть замеченным нужно было свести к нулю, к тому нулю, около которого вращаются самые невероятные случайности и совпадения.
Близился вечер, безделье и огородные дела поглотили в этот день солидную часть моей беспечной, молодой жизни. Воздух был тих, звукопрозрачен и слегка мутноват, по сравнению с недавней яркой дневной резкостью. Пройдя чуть по улице вниз, я свернул вправо, в узкий тенистый переулок со сводчатой лиственной крышей. По бокам его с обеих сторон шел серый от времени, неокрашенный деревянный забор, а из-за забора также с обеих сторон тянулись друг к другу зеленые, в розовых закатных отсветах ветви. Я мог достать до них рукой, а некоторым взрослым здесь приходилось пригибаться. Этот тоннель сначала опускался до того места, где после дождя собиралась непроходимая лужа, там и сейчас еще было сыро, и оставались следы, а потом начинал подниматься, иллюзорно запуская движущихся по нему беспечных людей в самое красное солнце. Но сейчас еще было рановато, солнце было еще чуть вверху и справа, закрывая выход пластами желто-зефирного света, будто этот конец тоннеля соединялся с раем.
Но вышел я не в рай, а на другую, такую же как наша, пыльную улицу. Сразу справа от тенистого переулка был заброшенный маленький домик умершей в прошлом году бабушки Леопольды - так ее и звали, честное слово. А сразу за ним, хищно возвышаясь над этим домишком, за высоким красным забором раскорячился некрасивый, четырехугольный особняк в распространенном современном стиле «завистливой тошноты» - дача какого-то чиновника, выполненного в том же непритязательно-щекастом стиле.
Когда я дошел до конца красного забора, который сложившись углом, ровно и прямо уходил направо, мне открылась просека около метра шириной между забором и зарослями американского клена. А за этой небольшой рощицей, если можно так сказать, простирался все тот же пустырь, которым оканчивалась и наша улица и на который в плохую погоду смотрел Петр Данилыч, сидя в застекленной своей комнате. Пустырь плавно переходил в не очень большое засеянное какой-то невысокой культурой поле, а потом за полем начинался лес, уходивший вдаль наискосок, приобретая по мере удаления так любимые мной ровность и стенообразность, превращаясь наконец вдали в темно-зеленую ступень ландшафта. Этот уменьшающийся в перспективе вид всегда напоминал мне те невозможные картинки, где низ лестницы посредством других обманывающих лестниц соединяется с ее верхом, и так она переходит сама в себя.