Уже под конец дня мы подвесили наш пол к яблоням на веревках, от земли получилось два метра, а я вновь продемонстрировал доказательства теории Дарвина, привязывая концы веревок к высоченным веткам и с приятным, затаенным самодовольством украдкой глядя вниз на взволнованные глаза Петра Данилыча. Но волновался он зря, в результате этих обезьяньих мероприятий ни один мой палец не пострадал. Затем мы вкопали две сваи, залив их смесью кирпичей, песка, воды и цемента и прибили к ним пол здоровенными гвоздями с половину моей руки. Незаметно наступившие на пару влажная темнота и приятная усталость ознаменовали конец первого дня строительства.
На следующий день с условленного позаранку Петр Данилыч и Иван Макарыч начали окружение нашего подвешенного двуногого основания стенами, а я сел в тени яблони на маленькую скамеечку и принялся плести подвесной мост. Дело это было не сложное, хоть и утомительное в своей однообразности. Доски длиной полметра и шириной около двадцати сантиметров одну за одной нужно было обматывать веревкой, и в конце концов получилось нечто вроде огромной циновки. Эту циновку кусками веревки длиной в метр я привязал к двум толстым канатам, которые должны были нести на себе всю эту конструкцию и выполнять по совместительству функцию перил. На этом мост был готов, оставалось только подвесить. А наш дом уже стал походить на дом, обернувшись стеной с тремя маленькими окошками и с дверью.
- Нужно нам окно в двери, Лев Палыч? - спросил Петр Данилыч.
- Конечно, так отстреливаться удобнее, - сказал я.
- Не подумал, - конфузливо проговорил Петр Данилыч.
- Деревня, - со вздохом сказал Иван Макарыч.
Вторую половину дня мы занимались крышей, и уже только в восемь часов подвесили мост на мощных карабинах. То, что у нас получилось, к нашей гордости все-таки было ближе к тому, что мы представляли, а не к тому, что мы нарисовали. Одним словом, мы были довольны, и мне не терпелось перебраться по канатной дороге из одного дома в другой.
Мы стояли перед открытым окном в обширной столовой Петра Данилыча и с волнением взирали на наше творение, к которому вел чуть покачивающийся мост. Я пошел первый. Мягкий, подающийся под ногами мост производил ненадежное впечатление, и я чувствовал себя точь-в-точь как в кино, а внизу мне мерещилась не то раскаленная лава, не то острые, темные скалы. Дошел я все-таки благополучно, помахав из дома своим друзьям и позвав их сюда. Петр Данилыч перелез через подоконник и опасливо ступил на мой заскрипевший мост. Сначала все было ничего, но чем дальше он отходил от окна, тем все сильнее мост начинал прогибаться, раскачиваться под его шагами и издавать скрипичные звуки.
- Выдержит, Лев Палыч? - спросил он. Я не знал, что ему ответить, внутри у меня все сжималось и разжималось, а вдруг не выдержит.
- Я старался хорошо сделать, - сказал я осторожно.
- Ну значит выдержит, - сказал Петр Данилыч и сделал чуть более уверенный и твердый шаг, чем до этого. И без того уже качавшийся мост подался под этим его шагом еще сильнее в сторону, потом маятником в другую, ноги Петра Данилыча взмыли вверх, а голова со знакомо-отдаленным вскриком направилась вниз, - Папа! - мост перевернулся, хлопнула дверь, мужчина ёкнул, и Петр Данилыч вывалился на землю.
- При... сядь, - запоздало крикнул Иван Макарыч, подавшись из окна второго этажа, Зоя подбежала к застонавшему отцу и стала теребить его и осматривать, я был парализован этим зрелищем, раскрыл рот и глаза, все мое существо упало вместе с Петром Данилычем. А непокорный мост, сбросив с себя седока, благополучно вернулся в свое исходное, обманчиво-миролюбивое положение.
Упал Петр Данилыч большей частью на плечо и теперь, повернувшись на спину, лежал с гримасой боли на лице, плотно сжав веки и держась левой рукой за правое плечо. Я спрыгнул на землю и подбежал к нему.
- Ничего не сломал? Где болит? - спрашивала Зоя, а ее ёкнувший муж присел рядом на корточки.
- Ты как, Петр Данилыч? - спросил я.
- Полет нормальный, - сказал он, приоткрыв глаза. Иван Макарыч сбежал вниз и тоже подошел к нам. Мы посадили Петра Данилыча, рука у него не двигалась. Минут через пять, когда всё как-то отдышалось и отлегло, мы отвели его в спальню, положили, как водится, на кровать, а я побежал за нашим фельдшером, Валентином Сергеичем, который на Иван-Макарычев звонок не отвечал.