- Съездим, обязательно, завтра же, если все нормально будет, - сказала Зоя.
С чувством выполненного долга Валентин Сергеич и Кузьмич распрощались с нами и отправились по своим прерванным делам, муж Зои пошел их проводить, а когда вернулся, то в руках у него был полиэтиленовый пакет с холодной водой, он аккуратно приложил его к синему плечу Петра Данилыча.
- Что это вообще вы там такое построили?! - спросила Зоя, оглядывая нас троих.
- Дом на дереве, - сказал Петр Данилыч деловито. - Это по моему плану старости.
- По плану? - повторила Зоя, беспомощно еще раз обвела нас взглядом и с умилительным вздохом добавила: - Ну детский сад, честное слово. Хорошо хоть не сломал ничего.
- Да я и не ушибся совсем, это я так, чтобы вы обо мне позаботились, - сказал Петр Данилыч с улыбкой, поднялся и сел на кровати в расстегнутой рубашке, массируя пакет на плече левой рукой.
- Полежи хоть немного-то, - взмолилась Зоя.
- Да все нормально, дочь, правда. Пойдем, дом наш посмотришь.
- Сто лет бы его не видела, - сказала она с дружеским укором, и мы все пошли смотреть. Петр Данилыч в полутьме густеющей ночи с гордостью рассказывал что и как, изредка отнимая пакет с водой от плеча и указывая им, словно направляя невидимые водяные войска.
- А Лев Палыч не обманул, сделал на совесть, - говорил он. - Выдержал ведь мост. А то что упал - это форс-мажорные обстоятельства, тут ничего не попишешь, - я знал, что это он пытается меня ободрить, чтобы я не переживал, но мне все равно было обидно и неловко, хотелось домой. Но мы еще долго не расходились, пошли пить чай, Зоя привезла из города торт с трюфелями, и было еще много разговоров про людей, про метеориты, про космос и инопланетян на бомбардировщике - фантазия Иван Макарыча, про мармелад для суставов и зверобой от ушибов.
Когда я в десять часов пришел домой, даже несмотря на торт с трюфелями и вкусный чай было скучно и тоскливо. Пока я был у Петра Данилыча, за разговорами все еще казалось ничего, но по дороге домой все изменилось кардинально и до неузнаваемости - даже яблоки и консервированный ананас из холодильника оказались скучные и тоскливые. И мне все мерещилось, что у Петра Данилыча какая-нибудь опухоль, что его надо спасать, и еще что-то невнятное, невысказанное упало грузом на мои детские плечи.
А ночью мне почему-то снился Иван Макарыч - взлохмаченный, совсем на себя не похожий, бесконечно падающий в бесконечную пропасть на недосягаемые острые скалы, которые серыми клыками высились посреди раскаленного и кипящего моря оранжево-лавовой смолы, и орущий с безумным видом: «Полет нормальный!»
Часть 1 Глава 8
Воскресное утро началось со сладкого потягивания и хруста пальцами ног. Я могу ими хрустеть сколько захочу, а на руках вот хрустнут и все - больше не хрустят, надо сколько-нибудь подождать, чтобы снова захрустели. Мама говорит, что хрустеть вредно, вероятнее всего, так оно и есть - мамам положено знать такие вещи.
Продолжилось утро шоколадными хлопьями с молоком, в это утро я был как-то особенно голоден, видно это Иван Макарыч утомил меня своим нескончаемым падением, поэтому после хлопьев я заварил себе еще и чаю с моими всегдашними потусторонними печеньками, только эти были с одной стороны шоколадные.
Покончив с чаем, но не с аппетитом, я взял последнюю печеньку в рот и пошел набрать в кружку теплой воды, чтобы почистить зубы. Глядя на непрерывно появляющийся из крана водяной столб, я еще раз вспомнил свой сон, и мне вдруг захотелось непременно съесть печенье до того, как в кружку нальется вода, но при этом съесть печенье медленно, чтобы его раскушать, но так, чтобы обязательно успеть до того, как нальется вода, потому что, когда ешь печенье медленно и со вкусом, главное не прерываться, а если не успеешь съесть до того, как нальется вода, то придется прерваться, и тогда все будет напрасно. Сделать напор поменьше? - это тоже значит прерваться, только не потом, а уже сейчас. Все это было томительно. Печенье таяло на зыке своей шоколадной стороной, вода полилась через край... но я не прервался и даже прикрыл глаза, чтобы зрительные впечатления не заглушали вкусовых... м-м-м... шоколадная потусторонность.
После завтрака я пошел проведать Петра Данилыча. Повод был цельнометаллический, поэтому можно было не стесняться. Вообще, я временами довольно стеснительный... не то чтобы очень, но иногда вдруг возьму и застесняюсь, можно сказать, на ровном месте. А порой бывает, такое выдам, что все сидят и краснеют, а я сижу себе и ничего, даже совсем не стесняюсь. Мама говорит, что я - человек настроения. А мне больше нравится быть человеком-настроение.