Дверь отворилась и в комнату кто-то вошел. Мое состояние под столом сменялось то одной крайностью, то другой. В одну секунду я думал, что ничего страшного и, если меня здесь отыщут, нужно всего лишь придумать какую-нибудь отмазку, в роде того, что по древнему компасу инков западный полюс располагается именно под домом загадочных соседей. В другую секунду я покрывался холодным потом и не мог пошевелиться от мысли о двух могилках во дворе, истерзанных в пытках телах щенков или младенцев - непременно следовавших в моем воображении за могилками - и моей безрадостной судьбе, эпилогом которой станет третья могилка побольше остальных.
Меж тем, вошедший, подошел к столу - я не дышал, глядя на его серые носки - пошелестел бумагами, развернулся, отошел куда-то и затих. Тишина и ожидание были невыносимы. Стоя под столом на коленях, я нагнулся и выглянул снизу из-под стола: загадочный сосед стоял ко мне спиной и рассматривал орхидею на сейфе. Потом он оставил ее, набрал на клавиатуре код 123454321, нажал ладонью на фальшивую крутилку и открыл сейф. Взяв сверху затасканную папку, он повернулся и снова подошел к столу. Минут десять, не присаживаясь, а так и стоя спереди, переминаясь с ноги на ногу, он что-то чертил, шуршал бумагой и карандашом.
Я за это время испытал всю гамму чувств, доступных человеку. Я и злился: на всех вместе и по очереди; и чуть не смеялся над всем этим; и боялся до дрожи; и раскаивался в содеянном; отчаивался, когда, как мне показалось, ноги захотели обойти стол; и находил надежду, когда неустанно шуршащий сосед ответил на звонок: «Уже иду». И наконец заскучал. Меня потянуло в сон, согнутая спина устала и ныла - хотелось лечь, ну или хотя бы распрямиться.
И я дождался. Карандаш звонко ударился о стол и поскакал, листы бумаги застучали, выравниваясь, ноги повернулись и пошли к сейфу. Дверца сейфа радостно щелкнула и сосед, судя по звукам, вприпрыжку выбежал из комнаты.
Подняв голову над столом и чуть щурясь от света, я прислушался - никого. За окном неслышно разворачивалась машина, потом поплыла вдоль по улице. Ох уж эти мне иномарки. Вот Петра Данилыча с его ручной сборкой я бы точно услышал.
Выбравшись из-под стола окончательно, я подошел к сейфу. Приятно поведя затекшими плечами, я понюхал цветок - кроме сиреневого, никакого запаха не было. А в голове в это время качались весы: открывать - не открывать, открывать - не открывать. За одну чашу тянуло безграничное детское любопытство, за другую худосочная детская порядочность. С не очень приятным чувством, я все-таки набрал код, нажал на крутилку и открыл дверцу.
Сверху, на потрепанной картонной папке, лежали два листа А4. Несколько секунд я смотрел на них не моргая, а на меня, точно так же не моргая, смотрели красивый мужчина и красивая женщина, только что нарисованные, судя по всему. Про мужчину я сразу подумал, что он детектив из фильма: четко очерченное, сильное лицо, - а женщина наверняка его подруга, может быть, еще не сейчас, но они определенно должны познакомиться. Хоть они и на разных листах, но, уверен, для мужчины это не станет преградой.
И да - я их... одолжил. Я не мог не взять их - они так смотрели. Это не были рисунки - это были живые люди, только на бумаге. Стоило только их увидеть, как я сразу понял - что они, кто они - я знал их всю жизнь, всю их карандашную жизнь. К тому же, я сам люблю порисовать, и думаю, если бы какой-нибудь средненький художник оказался в одиночестве неподалеку от Моне или Пикассо, то утащил бы их без зазрения совести. Рисунки так меня поразили, что я даже не знаю, что еще лежало в сейфе, кроме них. Я засунул их за пазуху, посмотрел на часы - пора было возвращаться к обеду - закрыл сейф и вышел из комнаты.
Но в кухне мой неугомонный взгляд снова зацепился - на этот раз за лестницу в дальнем углу. Один ее пролет вел вверх - на второй этаж, другой вниз - в подвал. Последний заинтересовал меня гораздо больше. Волнение, утихнувшее было после ухода соседа, вновь заколыхалось, прилило и стало подмывать монолит моего спокойствия. Спускался я в прохладный полумрак, и было немного страшно, оттого что мои ноги уже внизу, а голова все еще наверху и ничего не видит. Гулко пробежав последние несколько ступенек, я оказался в большом спортзале. Оглядывая комнату, я прохаживался по мягкому ковру мимо тренажеров, штанг, гантелей, турников и брусьев. Четыре стены, оклеенные фотообоями, изображали пейзажи четырех времен года: веснушчатый летний парк, окруженное пурпурным хороводом осеннее озеро, вихрастые от свежего снега ели и изумрудная, сладкая, расплескивающая жизнь весна, - мне нравилась эта яркая комната даже в тусклых лучах, проникавших через узкие окна под потолком, света я не включал.