Электричка-француженка покинула вокзал, с утонченной женственностью следуя плавным изгибам железнодорожных путей, напомнивших мне изогнутые брови диетической стюардессы. В вагоне было по-пасмурному тускло и прохладно - и немного душно. По стеклу крались пузатые капли, похожие на прозрачных божьих коровок, собираясь иногда вместе, они устремлялись вниз проворной водяной змеей.
За окном постукивал промокший пригородный пейзаж: зеленые холмы, деревья, склады с логотипами, разноцветные грузовики, водонапорные башни, каскады невысоких многоэтажек, - а потом электричка плавно притормаживала, божьи коровки на стекле замирали, электричку наполняли и покидали люди, и мы, исполнив ритуал, двигались дальше. Дорога плавно опускалась, ныряя то под развязку с автомобильной дорогой, то в небольшой тоннель, а потом снова поднималась из подземного мира на свет, словно воскресая.
Монолитная фигура Петр Данилыча рядом со мной дышала теплом и спокойной силой. В светлой клетчатой рубашке, светлых брюках и бежевых мокасинах он выглядел как человек, у которого когда-то что-то получилось. Иван Макарыч, сидевший напротив него, был поверх синей футболки в бежевой жилетке с карманами на груди и таких же брюках с наружными карманами по бокам. Из нас четверых, думаю, именно он - стройный и изящный - больше всего походил на местного жителя: эдакий пожилой француз, который по субботам ездит к внучке куда-нибудь в Лион, а по воскресеньям рисует в парке иву и поедает со своим другом-врачом круасаны, которые ему этот же врач и запрещает.
Мы с Мишкой сидели у окна, Иван Макарыч и Петр Данилыч к проходу, краем уха я слушал их разговор.
- Отнюдь, - говорил Петр Данилыч с видом человека, который что-то знает, и значительно махал головой из стороны в сторону.
- Что отнюдь? - не понимал Иван Макарыч, подозрительно глядя на собеседника.
- Что отнюдь? Отнюдь и всё, - объяснял Петр Данилыч.
- А-а, - теперь понимал Иван Макарыч и успокаивался с тихой ухмылкой в глазах, но не в лице.
Добавить мне тут было нечего, и я стал рассматривать пассажиров. Слева от нас сидела девушка лет двадцати с татуировкой на плече и пирсингом в носу, читавшая комиксы про человека паука, а рядом с ней парень с рюкзаком на коленях, слушавший на планшете музыку и неслышно барабанивший по полу ногой. Удивительно, но я совсем не скучал по компьютеру, по играм, которые в городе, порой, занимали немалую часть моего времени - теперь меня наполняла другая жизнь, жизнь путешествий, о которой всегда так любопытно читать в книжках. Чуть дальше вглубь вагона расположились старушка с красной брошкой, похожая на старую балерину, толстяк с тростью и розовая девушка с ядерным грибом из волос на макушке - больше с моего места никого видно не было. В окне на противоположной стороне вагона голубой студень облаков стал просвечивать румяными полосками - солнце клонилось к закату, мы въезжали в Париж.
Сделав пересадку на самой большой подземной станции в мире - Шатле-Ле-Аль, мы проехали два перегона по четырнадцатой линии метро до площади Мадлен. Разумеется, где же еще могла остановиться наша помпезная компания - только в отеле Риц. Петр Данилыч рассудил, что одну ночь мы вполне можем себе позволить.
Закинув вещи и рассмотрев пуговицы на костюме швейцара во всех подробностях - пуговицы у него блестящие, с потертой позолотой - мы как-то спонтанно, все вместе и вдруг, решили навестить железную даму сегодня же - кто знает, что у нас там завтра получится. Благо дождь уже перестал, или, возможно, это просто электричка увезла нас из-под него. Хоть погода и не располагала к хорошему настроению, настроение у нас было отличное. Наверное, у всех, кто первый раз попадает в Париж, мысли начинают выбирать для своего движения самые изящные и авантюрные пути.
Добирались мы на метро. Было приятно выйти на просторный вечерний воздух набережной Бранли после подземной и нависающей многолюдности. Когда вы маленький, многолюдность именно такая. Редкие парочки прогуливались здесь, соединяясь смехом, молчанием или прикосновением рук, гудели машины, тротуарные деревья тянули вверх свои зеленые руки, и откуда-то разносился элегантный голос Мэтт Монро, в котором слились весь шарм и легкомыслие европейского двадцатого века: