Why do birds suddenly appear Every time you are near? Just like me, they long to be Close to you.
- О! Фантомас, - закричал вдруг я, увидев белый Citroën DS, поворачивающий на мост Иена, мы все проводили его взглядами.
- Надеюсь, он не понял, что мы его раскусили, - сказал Иван Макарыч.
Очередей не было, с нами в лифте поднимались всего несколько человек - все туристы. Сонный сотрудник лифта в красной жилетке - лифтер с приплюснутым носом, выделяющимися на фоне черепа ушами, синими морскими глазами и красивыми женскими губами - оглядывал стертым, соскальзывающим взглядом нас, пожилую японскую пару, негра-рэпера и еще шестерых беспамятно-фотоаппаратирующих человек неопределенных занятий и происхождения.
Мы поднялись на самый-самый верх, на всей площадке было не больше десяти человек. И я бежал. Бежал по ней вокруг вслед за глазами, за дворцом Шайо и фонтанами, за Сеной и стадионом Эмиль Антуан, за Марсовым полем, Домом Инвалидов - и снова: Трокадеро, Эмиль, поле, а за ним Дом для тех, кто возвращается с поля.
Пробежав очередной круг, я остановился около Петра Данилыча, он смотрел вокруг в подзорную трубу, которых много на площадке. Иван Макарыч смотрел глазами, а Мишка, похоже, был полон тех же чувств, что и я, и вдыхал Париж полной грудью. Повернувшись в предчувствии, пожалуй, обыкновенном в таких случаях, я встретился взглядом с морскими глазами служащего лифта, лифтера в красной жилетке, он заходил в лифт и смотрел на меня мимолетным взглядом. Что-то было в его взгляде, что я на миг замер и в голове у меня опустело.
Петр Данилыч в это время говорил Ивану Макарычу, что он мизантроп, потому что живет затворником и ни с кем, кроме него, особенно не общается.
- Мизантроп, - отвечал ему Иван Макарыч, - это филантроп в своем высшем проявлении, потому что избавляет людей от своей кислой персоны.
- А знаете, кто такой остолоп? - спросил я у них.
- Кто же это? - Петр Данилыч учтиво.
- Это стоглазый великан, похож на циклопа, только у него сто глаз вместо одного.
- Мир полон открытий, - Иван Макарыч возвышенно.
Я повернулся, собираясь бежать снова свой круг, но замер на полушаге, море снова смотрело в меня из его глаз, и он снова заходил в лифт, лифтер в красной жилетке. И тут я понял, понял всё сразу, ясно и прямо - это был Фантомас. Без сомнений. В этот раз или в тот. Но как об этом сказать?! И бежать мне почему-то расхотелось. Я развернулся обратно к разостланному Парижу и прильнул к освободившимся окулярам подзорной трубы, но рассматривал я не город, а облака, чернильные наплывы на голубом листе промокашки, и думал.
А город плыл под облаками, подняв свои многоэтажные паруса, и мы плыли вместе с ним, с севера наступали небритые гуталиновые тучи, и мы все словно бы находились на марсе огромного корабля, ковчега, давно и бесконечно плывущего со всеми жителями куда-то, зачем-то - никто уже и не помнит куда и зачем, а ведь когда корабль отплывает, цель путешествия видится такой явственной, такой звонкой и яркой, как детский смех в летний день. И когда ты смотришь на всё это с такой высоты, тебе кажется, будто штурвал в твоих руках - и ты знаешь, куда нужно править.
Пока мы рассматривали все с высоты, успело стемнеть и город засветился огнями. Переливающиеся желто-оранжевым вечерние улицы Парижа, как и других больших городов, напоминают мне нервную сеть, как ее рисуют в учебниках биологии, или желтые, пульсирующие вены безмозглых инопланетных монстров из одной старой компьютерной игры. Мы спустились вниз и пошли через Марсово поле к нашей ветке метро, вдыхая влажный, мерцающий воздух и чувствуя ненастоящую - упругую усталость путешественников, путешествующих налегке.
Несколько парней, студентов, должно быть, виртуозно играли в мяч на маленьком, очерченном мелом квадрате, мы остановились и долго смотрели на них, а уходя показали им большой палец и похлопали в ладоши. Крутые ребята. Мы продолжали наш путь и отдаленная музыка, полная углов и ребер становилась всё явственней и мы уже начинали ощущать ее кожей и покалыванием в желудке.
- Ну и музыка, - сказал Иван Макарыч.
- Неплохая, - сказал Мишка, и Иван Макарыч посмотрел на него так, как если бы Мишка сказал ему, что Земля плоская.
В центре музыки и небольшой толпы, окружавшей ее кольцом, находились трое: два парня с засученными рукавами и маленькая девушка в просторных штанах и совсем без рукавов. Один из парней создавал музыку только своим голосом, не отрывая микрофон от губ и пританцовывая между двух больших колонок, а девушка и другой парень без остановки танцевали разные танцы. Танец парня я бы назвал «танец ломанной соломы», а девушки - «танец ветряной мельницы на курьих ножках». Но тут ритм сменился на более плавный и приятный, и в нем можно было различить популярную песню, которую никогда невозможно припомнить сразу, а только потом, где-нибудь в ванной за чисткой зубов. Девушка и парень задвигались синхронно и красиво. И тут вдруг Петр Данилыч стал вторить им сначала полудвижениями и как бы инстинктивно, как дети, а потом разошелся и, скажем без ложной скромности, просто затмил их своим по-детски непосредственным старческим очарованием.