Она бросилась к Мишке, обняла его изо всех сил и зажмурясь, из глаз ее потекли слезы, Мишка взглянул на нас недоумевая и увидел наши раскрытые рты, девушка всхлипнула, потом отстранилась, взяла Мишкины руки в свои и посмотрела на них: в одной его руке была карта, снова предрекавшая встречу, девушка резко подняла голову, всмотрелась в его растерянное, с намеком на улыбку лицо и вновь с ней что-то случилось, что-то внутри, она сжала судорожные губы и снова - против воли - заплакала, но теперь уже слезами горя и отчаяния, словно надежды больше не осталось.
Мишка попытался снова ее обнять и успокоить плач, но она вдруг рванулась, закинула монеты и забежала к гадалке. Мы решили ее подождать, дело очевидно было серьезное. Но ни через полчаса, ни через час она не вышла, попытки достучаться или как-то пробиться к гадалке ничего не дали, шатер оказался почти как бункер. Сумерки сгущались, а нам нужно было возвращаться, чтобы успеть на вечерний поезд в Барселону. Печальные, мы отправились в гостиницу, где нас ждало еще одно разочарование. Консьерж сообщил нам, что все железнодорожники Франции начали забастовку и поезда дальнего следования пока что никуда не следуют.
- Могут и электрички встать! - сообщил он нам по секрету то, что говорил всем.
Выдумывать что-то было уже темно и поздно, ничего не оставалось, как снова заночевать в отеле - в надежде на утреннюю ясность мысли.
Ночь была тихая и прозрачная. Несколько раз я выходил на балкон, заглядывал через пилястру на балкон соседний, но там никого не оказывалось. Дверь в смежный номер, разумеется, тоже была закрыта, и всю целую ночь совершенно ничего не происходило. Рассказать кому-либо о том, что я видел в ночь прошлую, почему-то я не решался.
А утром, кофейным и взлохмаченным, нас ожидала еще одна встреча. Когда мы с Петром Данилычем спустились вниз, чтобы посоветоваться насчет пути до Барселоны, консьерж таинственно улыбнулся нам и указал на бородатого человека, совершавшего в самой середине кожаного дивана подводное путешествие в двадцать тысяч лье. Мы подошли, человек поднял на нас свои быстрые, жалостливые глаза, захлопнул большую иллюстрированную книгу с позолоченным русским названием на синей обложке и встал.
- Икер, - сказал он, протягивая руку, и тут только я догадался, что это наш гид, а Петр Данилыч уже улыбался и ощущал, какова его рука - на вид добрая и прочная. Через секунду ее ощутил и я - чуть шершавая и теплая. Сопроводив знакомство звучным: «Лев», - я улыбнулся, а Икер испугался - почти по-настоящему.
- Рад знакомству, - сказал Петр Данилыч. - Как вы добрались сюда?
- Узнав о забастовке поездов, я снарядир свою Лянчу, - произношение у Икера было не совсем чистое - иностранное, да еще и сквозь бороду - приходилось слушать внимательно, - ехар всю ночь и рано утлом прибыл, вы еще спари.
Мы с Петром Данилычем украдкой переглянулись, что-то тут было не то.
- Вы завтракали?
- Да, я завтлакар - два раза. Мы можем ехать, между завтраками я поспал, на улице холошая погода, самая хорошая, чтобы ехать на каблиорете! - Икер улыбнулся, распушив свою аккуратную черную бороду веером.
- У вас каб... каблиорет?! - Петр Данилыч восхищенно.
- Да, - Икер с затаенной гордостью.
- Отлично, нам нужно только собрать вещи, - сказал Петр Данилыч широко улыбаясь, и мы все вместе пошли собираться, перейдя между делом на ты.
Войдя в номер, я рассказал Мишке о нашей встрече, мы вспомнили о картах, гадалке и девушке, и я выглянул в окно в поисках каблиорета. Машина, довольно старая, но чистая, стояла под окном и была действительно с мягким откидным верхом, сейчас поднятым. Плавными изгибами и осанкой она напоминала лошадь.
Погрузив вещи, мы распрощались с консьержем и швейцаром и как-то замешкались, пока Икер опускал и складывал крышу нашей Лянчи. Волнение и нерешительность владели нами, мы оглядывались на красные, в коврах, ступени отеля, поднимали глаза на зеленую колонну, улыбались друг другу просто так - при взгляде, и безотчетно продляли наше по-детски нервическое ожидание - путешествия и приключений. А потом, как это всегда бывает, кто-то из нас просто сказал: «Ну что, поехали?» - и мы стали рассаживаться в машину под открытое небо.
Икер волновался оттого, что на него все смотрят: и мы, и прохожие, да еще оттого что приходится управляться со всеми рычагами и при этом разговаривать.
- А что же Лянча выпускает такие модели с мягким верхом? - спрашивал Иван Макарыч.
- Нет, это я сам сделар, - отвечал Икер, включал передачу, потом под рык машины включал ее еще раз, а Петр Данилыч, сидя на пассажирском месте впереди, едва заметно, потаённо, улыбался - в гидах он знает толк.