Я прыснул коротким смешком, а Петр Данилыч повернул к Икеру свое вытянувшееся в недоумении лицо и спросил:
- Это как же так?
- «Л» - перламутровая буква. А всего в русском алфавите двадцать семь цветов, - ответил Икер что называется, не в бровь, а в глаз, в машине воцарилась тишина осознания, только двигатель, подстать Икеру, перламутрово урчал.
- А как же ты выбираешь, когда сказать р, а когда л? - спросил Петр Данилыч.
- Я не выбираю, я всегда говолю одну и ту же букву, - ответил Икер и Петр Данилыч задумался.
- А какого цвета буква «ё»? - спросил Иван Макарыч с неприкрытой надеждой на подвох.
- Серо-оланжевая, - ответил Икер серьезно.
Подкрепленная бородой серьезность его оказалась проникновенна и заразительна, и мы, проникшиеся, зараженные и бесповоротно заразные, стали расспрашивать - буква за буквой. «А» оказалась алебастрового цвета, «Б» - бежевая, «С» - селая, как сказал Икер, «П» - коричневая, «Ю» - серо-голубая, «У» - уже без серости - голубая, «Ц» - морского цвета и так далее, остальные я уже и не помню. Некоторые буквы у Икера совсем не имели цвета, они были прозрачные, как вода - твердый знак и мягкий знак. А каждое слово получалось что-то вроде радуги, и Икер, когда кого-нибудь слушал, не только слышал слова, но еще и видел их на периферии зрения - переливы цветов, как северное сияние. Не знаю, как это у него получается.
Испания, горы и жара надвигались медленно и неумолимо. А потом также медленно, под натиском густеющих сумерек, жара и горы стали отступать, машина с откинутым верхом летела вниз как ковер-самолет, а Икер, подобно джину, управлял и улыбался, как будто ковер-самолет дело пустяковое. В десять часов вечера утомленные и усталые - совершенно пустой, сизифовой усталостью - окутанные дымкой уличных фонарей мы с чувством прошли через вестибюль отеля, поднялись к себе на третий этаж и без чувств уснули.
Утром после завтрака мы попытались дозвониться до человека-ядро, тогда, из России, нам это сделать не удалось. Сейчас же нам на английском языке ответил приятный женский голос. Разговаривал Петр Данилыч и выходило у него неплохо, но оба разговора получились короткими. Сначала на наш естественный вопрос женщина ответила, что попробовать себя человеком-ядро конечно же нельзя, попрощалась и положила трубку. Когда мы позвонили во второй раз и снова завели про свое, она даже не стала слушать, а просто повесила трубку и больше на наши звонки не отвечала. Тогда мы подождали где-то с полчаса, перешли все четверо в наш с Мишкой номер и позвонили снова с другого номера, говорил Мишка. На вопрос, где можно получить автограф человека-ядро, женщина сказала, что его можно получить на представлении через два дня, а пораньше, если очень-очень хочется и вы такой большой фанат и завтра уезжаете, а Мишка несомненно удовлетворял всем условиям, то можно получить после обеда по такому-то адресу.
Икер заехал за нами, и мы отправились сквозь испаряющиеся под солнцем улицы. Искомая нами улица, вероятно, тоже витала где-то в газообразном состоянии, разобранная на атомы, потому что найти ее мы никак не могли. Наконец спустившись под эстакаду, по которой уже четыре раза проезжали туда-сюда, мы проехали несколько сот метров по неровной бетонной дороге мимо домов самого разного покроя и по нужному нам адресу увидели: старый большой фургон, дом на колесах, дом без колес.
На пороге бесколесного дома нас встретила женщина, полная той боязливой приветливости, какой бывают полны одинокие женщины, сдающие комнату, при первой встрече с новым жильцом. Она улыбалась густо намазанными губами и порхала в приветствиях, так что ее светло окрашенные волосы колыхались, и в то же время трусила пригласить нас войти. Услышав о нашей давней любви к самому яркому и бесстрашному пушечному ядру современности, Колину Митчелу, она смягчилась, зарделась, и пригласила нас.
Дом был небольшой, обставленный минималистически, но со вкусом, интерьер немного изгрызен. За небольшим столом на кухне - она же столовая и гостиная - сидел темноволосый Колин Митчел: лет сорока от роду, с рыжей щетиной на худом и квадратном относительно круглого тела лице (бывают такие люди: голова от худого варианта, а тело от толстого), с узкой прогалиной шрама в щетине на левой щеке, с острым, колючим взглядом. Одет он был в белую выглаженную сорочку и черные брюки со стрелками, разложенная гладильная доска с востроносым утюгом стояла тут же. Казалось, что побриться он не успел или поленился, взгляд его был устал и непрозрачен, темные волосы, наскоро причесанные, расправлялись по-своему у нас на глазах. Помимо Колина Митчела за столом, вернее сказать, на столе, размещалась большая, черно-бело элегантная сорока. Когда мы вошли, она мимолетным прыжком повернулась в нашу сторону и два раза прострекотала.