Старший лейтенант Декань притащил целую гору фарфоровых тарелок, и все принялись расставлять их; тарелок оказалось так много, что часть их поставили на радиоприемник. Добраи появилась с большим подносом яичницы с ветчиной, а следом за ней мужчины внесли банок двадцать варенья. Кто — то умудрился пристроить на патефонных пластинках горячий чайник. Когда из-под него извлекли лопнувшую симфонию Моцарта, Паланкаи с барской невозмутимостью только рукой махнул. Так и надо Юпитеру, раз он сам себя не берег. Татар, по-турецки поджав ноги, уселся на подушке прямо на полу, полил яичницу вареньем и решил, что у него получилось чрезвычайно забавное французское блюдо. Паланкаи взялся молоть черный кофе. Жилле, Сюч и Декань раскупоривали бутылки с палинкой. По радио передавали танцевальную музыку; обнаружив в буфете шоколадный кекс, Паланкаи роздал его всем гостям. Мертвецки пьяный Декань, повалившись на диван и положив ноги в сапогах на персидское покрывало, начал рассказывать о своих фронтовых похождениях.
— Что с тобой, Золи, почему ты помрачнел? — спросил хозяин у Сюча, который сидел с бутылкой палинки возле балконной двери и смотрел в сад.
— Наверное, испугался угроз мадемуазель Чаплар, — подсказала Добраи.
— Чего? — спросил Сюч.
— Сегодня у нас в конторе была большая перепалка, — Добраи поспешила проглотить кусок хлеба с ветчиной, чтобы удобнее было говорить, и продолжала: — Утром мы узнали о смутьяне, которого ты спровадил на тот свет, ну, как его?..
— А разве не все равно? — перебила ее Анна.
— Ну так вот, прочитала наша любимая главбух сообщение об этом случае и начала причитать, ломать руки — это, мол, неслыханно, у нас пока еще не Техас.
— Черт… — выругался взбешенный Сюч и встал. — Что значит Техас?
— Право же, почему это тебя так волнует?..
— Очень даже волнует… Что она сказала?
— Сказала, будто такими методами работают в Техасе гангстеры и что тебя надо предать военному суду. Мол, возмутительно выгонять женщину из заводской квартиры, за это еще кое-кто поплатится.
— Ага, когда придут русские, не так ли?
— Очевидно, она это имела в виду.
— Я тебе в первый же день сказала, что за птица эта Чаплар, помнишь, Йолан? Когда мы с тобой рассматривали партизанские фотографии?
Татар отставил тарелку и принялся размахивать вилкой.
— Что касается Чаплар, то она и мне не нравилась. Что можно ожидать от дочери слесаря? В последний раз, когда мы были на заводе, она всю дорогу твердила мне, что и в рабочие кварталы надо провести электрический свет, будто об этом говорил еще Маркс.
— Кто такой? Тоже коммунист?
— У нее стол битком набит английскими книгами, — сказал Паланкаи.
— И вы только сейчас сообщаете мне об этом? — вскочил Сюч. — Вы что, с ума сошли? — и тут же достал свой блокнот. — Стало быть, Агнеш Чаплар.
— Да, — с готовностью отозвался Татар, — если потребуется, завтра же сообщу по телефону ее домашний адрес.
Сюч что-то записал в блокнот.
— Словом, Маркс… Да, а что там у вас было с фотографиями?
— Мы рассматривали фотографии… я уже точно не помню, но она что-то тогда сказала, — ответила Добраи.
— А что можно сказать в таких случаях? Наши солдаты измываются над пленными партизанами, — вмешался Паланкаи.
Сюч спрятал блокнот в карман.
— Как эта девка стала главным бухгалтером?
— Ремер настоял, — ответил Татар. — Со своей стороны, замечу, я уже тогда сказал, что из этого назначения ничего хорошего не выйдет, но вы ведь знаете, Ремера не уговоришь.
— Ну, считайте, что это дело улажено, — сказал Сюч и, подойдя к письменному столу, принялся перебирать альбом с пластинками. — Неужто в этом доме нет ни одной порядочной пластинки? Кому нужен сейчас Шопен? Дюри, сыграй что-нибудь.
Татар повесил на шею детский аккордеон и растянул меха., Анна Декань тоненьким голоском сразу же стала подпевать: «За казармой в глухом закоулке одинокий горит огонек, и стоит там…»
— К черту эти грустные песни! Пети, помнишь, под какую музыку мы маршировали в бойскаутах? Споем, ребята: «Погром, погром, погром в деревне, а за околицей сладко поет пулемет…»
Паланкаи, повеселев, принялся отбивать такт ногой, а Эден, хлопая по обложке альбома с марками, подпевать: «Эх, пусть поет пулемет до тех пор, пока в деревне не останется ни одного еврея… Трам-там-там… погром, погром…» Сюч, стоя в кресле, дирижировал. Волосы сползли ему на лоб, он весь вспотел, но тем не менее продолжал восторженно размахивать руками.
К полуночи весь ковер был усыпан осколками стекла. Добраи и Анна Декань, забившись в уголок дивана, дремали, мужчины выпили всю палинку до последней капли и теперь, совершенно пьяные, взялись обшаривать шкафы в поисках новых бутылок. Эден, улучив момент, вынул из альбома все вставки и торопливо сунул скомканные марки в свой саквояж. Он даже вздрогнул, когда его окликнул Паланкаи:
— Эй, Эден, ты врач, можно пить тот спирт, что в кабинете?
— Конечно, можно, — ответил вместо него Сюч. — Пошли.
Надо было спуститься на первый этаж и пройти через большую гостиную.
Впереди шагал Татар с аккордеоном, позади гуськом остальные.
— Не пейте, хватит, — окликнул их Эден. — До свидания, я пошел домой.
— И не думай уходить, — кричал в ответ Паланкаи, ты возглавишь процессию. Да здравствует Эден, да здравствует Эден! Кто здесь главный?
— Эден! — загудели одновременно старший лейтенант Декань, Сюч и Татар.
— Давай нам спирт, Эден!
— Эден, ты действительно врач? — спросила Добраи.
— Ей-богу.
— Умеешь дергать зубы?
— Оставь меня в покое, — ответил Эден и сел на лестнице.
— Если дама просит, ты должен вытащить ей зуб, — вмешался Паланкаи.
— Показывайте ваш зуб.
— Мы найдем тебе зуб.
— Вытащи у еврея, — захлебывался Паланкаи.
— Мы тебе еврея найдем! — воскликнул Сюч.
— Я не хочу рвать зубы, — жалобно произнес Эден, не вставая с лестницы. — Нет никакой охоты заниматься этим делом.
— В щечку поцелую Эденку, — пообещала Добраи.
— За поцелуй красивой женщины — это другое дело… Только не могу встать. И голова болит…
— Мы притащим еврея сюда. Пошли, пошли к дворнику.
— Дворник не еврей, — сказала Добраи.
— Но у него живет бывший хозяин… семейка хозяина. Какой зуб вытащишь, молочный или коренной?
— Какой попадется, — пробормотал Эден и, шатаясь, побрел под руку с Йолан Добраи и Анной Декань.
— Давай марш! — скомандовал Паланкаи, и компания толпой повалила через гостиную и сад.
Была теплая, звездная ночь, сад дышал ароматом сирени.
Эден заплакал:
— Не вырывайте у меня зуб.
— Да у тебя никто и не собирается вырывать, ты сам у Другого вырвешь, — захихикала Добраи, — и сразу же получишь поцелуй.
— И от меня тоже, — пообещала Декань.
Все остановились перед квартирой дворника и принялись во всю глотку кричать. Паланкаи вышел вперед и позвонил.
— Перестаньте вопить, а то из-за вас не слышно звонка.
— Ну что, Эмилио, не пускают? — спросила Добраи.
— Если не пустят, взломаем двери.
Паланкаи снова позвонил, и опять никто не отозвался.
— Или спят, или не слышат, — пропел Татар и заиграл на аккордеоне.
— Мужчины, за мной, — взревел Эмиль. — Раз, два, три!
Татар заиграл туш. Петер Декань и Сюч налегли на дверь.
Дверь оказалась незапертой.
Йоли и Анна видели, как двое мужчин исчезли внутри квартиры.
— Уррра!.. Вперед! — закричали они, толкая перед собой совершенно пьяного Жилле. Но, ткнувшись в открытую дверь, с ужасом попятились назад. В лучах карманных фонарей Сюча и Деканя они увидели железную кровать, на которой лежала женщина лет тридцати пяти, а у нее на груди — трое безжизненных малышей. Дети были вымыты, причесаны, одеты в белые матроски. В комнате стоял удушливый запах газа.