ссмертии в романе, главный персонаж которого появляется по нелепой случайности. А затем убивает одну из героинь – то ли для подтверждения своих теорий, то ли наоборот. Временами я думаю о бессмертии, иногда о Аньес и её окружении. – Как твои дела? – спрашивает девушка, заворачивая пирог в бумагу. – Я опаздываю на работу уже дольше часа, поэтому там закрыто. А почему мы говорим «пирог» вместо «булочка»? – Да, я видела таблицу на закрытой двери. «Перерыв пять минут» – очень остроумно. – Нет. – Беспокоишься, что кто-то утром останется без консервов? – Беспокоюсь, чтобы меня не уволили, ибо нигде больше не найду такой работы. Улыбается она красиво. Вероятно, долгое время тренировалась, прежде чем пойти работать продавцом. Я спросил, но ответа не последовало. В помещение зашел незнакомый мне мужчина. Лет сорока, может моложе; в черном костюме без галстука и бабочки он смотрелся немного нелепо, немного неплохо. Вероятно, впервые тут – много смотрит, ничего при этом не выбирая. – Что-то подсказать? – спрашивает девушка с именем на табличке «Юлия». Запах одеколона разбавил атмосферу магазина. – Подскажите, – говорит. Поправляет короткие светлые волосы, поглядывает на собственные ботинки. И на мои тоже. – Посмотрите на витрину. Я тихо улыбаюсь. Мужчина замечает это и приходит в замешательство. Но смотрит на витрину. – Так почему? – спрашиваю Юлю. – Что? – Почему мы говорим «пирог», если это самая обычная булочка? – Не знаю. Пирог побольше. – Эти побольше? – Не знаю. Существуют поменьше, надо полагать. Фартук, одетый поверх её рубашки, гласит: «Хлеб. И только». Я улыбаюсь. Она удивляется. – Можно мне две буханки? – говорит мужчина. – Белого? – Нет. Май на улице был приветлив. Продавщица прилагала усилия, дабы поспевать за ним. Она достала с верхней полки огромную буханку черного хлеба, нашла для него подходящий пакет и озвучила цену. – Я врач по профессии, – говорит девушка. Не знаю почему она сказала это именно тем утром, но именно тем утром она и сказала это. Мужчина, подыскивая мелкие купюры, отметил: – Думаю, это трудно. Голос у него куда моложе его самого, мягкий и расхлебанный – совсем как одежда. Тем временем внутри появляется женщина; она с большим пакетом и короткими черными волосами частая посетительница не только хлебного, но и консервного напротив. – У Вас на двери кто-то нарисовал рыбу, – обратилась она ко мне. – Это не трудно, – говорит девушка, которую предположительно зовут Юлией. – Это трудно, – отвечаю я, подразумевая не только рыбу. – Держите, тут без сдачи, – тянет руку мужчина. На ней серебристого цвета часы с широким ремешком. 9:24. – Спасибо, – говорит девушка за прилавком. Женщина по другую сторону снова берет слово: – Для этого нужны определенные умения. В платье, которое сегодня она предпочла, утром может быть немного прохладно. Пока не придет июнь. Среди прочего я отмечаю узкие уста и большие светлые глаза на темном лице. Это, и некоторые другие детали, создали неплохой контраст, что виделся мне в тот момент весьма красивым. Я почувствовал влечение, но не чувствовал желания. – Чтобы выучится на врача? – спрашивает мужчина. – Дабы нарисовать рыбу на двери консервного магазина, который, кстати, почему-то все еще закрыт, – уточняет женщина, подобравшая под белое платье в черный горошек коричневые ботинки. – И чтобы выучиться на врача, – добавляю я. – Нет, – говорит Юля. – Что нет? – переспрашиваю. – Я бы лучше нарисовала, – утверждает Юля. Женщина в белом платье предлагает ей заняться этим после обеда и понемногу заполняет свой пакет хлебом и пирогами. Мужчина уходит. Он взял одну буханку вместо двух, да еще и перечил себе во время разговора. Но я все равно понадеялся, что он станет постоянным клиентом консервного магазина, так как там с приближением лета все меньше покупателей. – Можно я включу музыку? – спрашивает Юля. – Да. – Да. – Хорошо. Она отвлекается. Я молчу. Смотрю на черный горошек на белом платье. Момент тянется. Упускается. Музыка вступает тихо, ненавязчиво. Я отступаю. Уступаю место возле продавца, гарантирующий прямой контакт, и выхожу. Роман чешского писателя, написанный им во Франции, я застал на своем рабочем месте – несмотря на мое полуторачасовое опоздание; не глядя на то, что книга дочитана уже давно. Рядом с твердой обложкой романа лежит несколько газет, среди которых одна с информацией о самоубийстве незнакомого мне мужчины. Он прыгнул в пустой бассейн. Двое мужчин, ожидавших меня на улице, теперь стояли внутри магазина. Один из них, человек лет шестидесяти в синем спортивном костюме и кроссовках известной фирмы, похвалил меня за пунктуальность. Параллельно он собирался похлопать меня по плечу, но я неловко отвернулся. Второй попытался завести диалог, пока я настраивал радио. Голос из приемника сказал о солнечной погоде на весь день, бросил несколько фраз в эфир о попытках преодолеть лень и, наконец, объявил о часовом марафоне музыки без пауз. Пауза в магазине затянулась минут на семь, прежде чем первый покупатель озвучил выбор – то ли они действительно не могли определиться, то ли Эллиот Мосс со своим Скольжением звучал взаправду хорошо. «Как называется пластика?» – молча спросил один из них. Я не определил кто. – Эллиот Мосс, – отвечаю не совсем точно, но уверенно. – Спасибо. Дайте три «Нашей рыбы», – говорит тот, что постарше. – От них шерсть теряет блеск, – ненавязчиво уточняю. – Я себе покупаю. После их ухода я немного полистал роман, почитал этикетки на консервных банках. Последнее помогало держаться в форме и, при необходимости, использовать некоторый опыт в консервном деле. Ближе к обеду в список покупателей попала женщина лет двадцати пяти – тридцати. К тому времени в магазине стало невыносимо, и я собрался в библиотеку. Обменять роман чешского писателя на другой роман чешского писателя. Или французского – не определился. – Меня зовут Эмми. «Как в песне» – подумал я. – Как в песне, – дополнила женщина. Её белая рубашка с белыми пуговицами пробовала отобразить весеннее настроение путем нанесенных поверх синих цветов, сирени и птиц. Большие зеленые глаза ловко вписывались в лицо с родинками на обеих щеках. На губах виднелась блеклая помада, а в волосах – синяя резинка. Она задала несколько вопросов о консервах, после чего я спросил: – Вы для себя интересуетесь? – Могу рассказать Вам? Я утвердительно кивнул и прикрутил радио. Чтобы показать заинтересованность, чтобы быть заинтересованным. – Покупаю их своей кошке, – говорит она тихо, смущенно. Я смеюсь, но не открыто. – Не смешно. Она злится. Может, просто разочарована. Отвлекаюсь на отрывок в памяти, но за несколько секунд возвращаюсь и подтверждаю её утверждение о том, что это действительно не смешно. – Тогда почему ты смеешься? – Потому-что у меня большинство покупателей – коты. Заочно, конечно, – рассказываю я девушке. – Ага. Эмми то ли удивляется, то ли не верит. Может оба варианта. – Француженка? – спрашиваю. – Только по месту рождения. Наступает пауза. Она смотрит на консервные банки. Я смотрю на дверь, по внешней стороне которой плывет рыба, и надеюсь, что никто её не откроет до того момента, пока девушка с большими зелеными глазами не уйдет. – Я хотел бы сходить в библиотеку, – отмечаю. – Читаешь? – проявляет она интерес. Красивая. Достаточно, чтобы кто-то посвятил ей стих. Черты лица простые, линии ровные. Руки легкие и светлые, ногти под цвет глаз. – Сейчас нет. Прямо сейчас нет. Приходится рассматривать картинки и всматриваться в слова публицистической литературы, занесенной Анной в начале недели. Анна покупает консервы по понедельникам. А в последние недели приносит мне несколько газет. Она работает на почте, где мы с ней и познакомились позапрошлым апрелем, когда та, наполненная энтузиазмом, переехала в этот город и нашла новую работу. Она отметила, что так ей будет проще выучить незнакомые улицы. Впрочем, хорошо ознакомившись с городом и некоторыми его жителями, она не бросила работу. – Смотришь газеты? – спрашивает Эмми. – Только бесплатные. – Мою кошку зовут Настя, – смотрит она на мою рубашку. – Необычно. – Так звали мою бабушку, – дополняет. – Вдвойне необычно. – Знаешь, что действительно необычно? – хмурится она. – Может быть, неопределенно. – Что на такой солнечной улице есть такое затененное помещение, лишенное природного света, – разводит руками женщина. – Удивительно глупая проектировка. Отмеченное Эммой наблюдение было абсолютно верным – в помещении в любое время суток приходится использовать дополнительные источники света. Оба окна расположились на северной стене, сразу за которой пятиэтажное здание ворует весь дневной свет, которым удачно пользуются в том же хлебном магазине напротив. – Здесь недалеко продают вазоны, я занесу тебе несколько, когда зайду в следующий раз, – прощаясь сказала Эмми. – Спасибо. – Если кто-нибудь всерьез скажет, что я люблю этот город, – говорит женщина, – это может меня убедить. – Вы любите этот город, – говорю, ожидая пока она заполняет строки в формуляре. – Нет, не так, – смеется она мне в ответ, поправляя короткие кудрявые волосы, осыпавшиеся на лоб. – Недостаточно серьезно? – пытаюсь разобраться в ситуации. – Не знаю, – выкручивается женщина, продолжая записывать названия. – У Вас кра