— А для меня дерево сработает, а? — спросила Рени.
Каменная Девочка казалось очень разочарованной, но не вопросом. — Попробуй.
Рени уселась на землю рядом с ребенком. И тут же сообразила, что не помнит слова песенки. — Ты поможешь мне петь?
Девочка напомнила ей слова о короле и королеве, и Рени запела, пытаясь громким отчетливым пением скрыть свою неуверенность. Она закончила и воздух над озером застыл. Ветер зашелестел в ветвях деревьев, огоньки вспыхивали и гасли. Ветви темного дерева опять задвигались: сияющий плод скользнул сверху из темноты над головой.
Рени взяла в руки теплый гладкий фрукт и дернула. Когда он раскрылся напополам, как биологическая иллюстрация, открыв маленькое спящее создание, в голове Рени мелькнуло давно забытое воспоминание. Детская серьезность Каменной Девочки, грубые сцены смерти и рождения, перенесли ее назад, в детство, когда она играла вместе со своей подругой Номзой — они устраивали почти египетские похороны кукол, мрачные церемонии, происходившие за жилыми кварталами горда, в тростниках, скрывавших их от мам, которые вряд ли это одобрили. И здесь все было очень похоже, по детски — заигрывание с запретным и опасным.
Миниатюрное создание открыло глаза, вернув Рени в настоящее.
— Слишком поздно… — сказал он, далеким трепещущим голосом. — Слишком поздно… дети умирают… старые дети и новые дети…
Рени обнаружила, что ужасно разозлилась, и не только потому, что ее ребенок оказался мальчиком. — Что это означает "слишком поздно"? Ты, полная куча дерьма, мы через столько прошли. — Она посмотрела на Каменную Девочку. — Я еще не спросила?
Ее спутница глядела на нее глазами ребенка, одни веки, похожие на жемчужины, никаких зрачков и радужных оболочек. Похоже она настолько испугалась, что не могла говорить, и Рени повернулась обратно к странному фрукту.
— Смотри, я знаю, кто ты, и понимаю кое-что из того, что происходит. — Рени даже не знала, к кому обращается: гомункулусу, дереву, воздуху. Это все равно, что говорить с богом, решила она. Хотя с этим можно поговорить. Как бы. — Просто скажи мне, чего ты хочешь от нас. Мы должны найти тебя? И что мы видели на черной горе?
Гомункулус вздрогнул. — Хочу… дети… в безопасности… — Его руки опять задергались, как если бы он спал и видел, что тонет. — Новые дети… некуда… Холодно…
— Чти с детьми? Зачем они тебе?
— Больно. Падаю. Потом тепло… не надолго… — Маленький совершенный ротик широко открылся и воздух наполнился ужасающим ритмическим шипением. Рени не могла понять, то ли это смех, то ли рыдания, но, в любом случае, у нее мороз пробежал по коже.
— Скажи нам, что ты хочешь! Почему взял детей — моего брата Стивена, всех остальных? Как мы можем забрать их обратно?
Кошмарный шум закончился. Крошечные ручки задвигались более медленно. Гомункулус обвис и расплылся, и начал быстро разлагаться.
— …Освободи… Голос ослаб до еле слышного шепота. — …Освободи…
— Черт тебя побери, проклятый бог! — крикнула Рени. — Возвращайся и говори со мной! — Молчание. Рени попыталась припомнить слова песенки, которая вызывала его, но они, как назло, вылетели из головы, смытые поднявшейся злостью. Все равно, что разговаривать с Стивеном, когда тот разозлится — ребенок просто не слушается, даже если ты грозишься его побить. Она сдалась и запела те слова, которые знала, решив вытащить его наружу силком, заставить иметь с ней дело.
Баюшки, на ели мальчик засыпает.
Плод в ее руках стал совсем жидким, между пальцами потекли струйки. Рени с отвращением бросила его в воду и вытерла руки и грязь, продолжая петь:
А подует ветер — люльку раскачает,
Ветка обломилась, полетела колыбель —
Падает и люлька, и дитя, и ель.
— Ты слышишь меня? — прорычала она. — Падает колыбель и ель, черт побери!
Долгое молчание. Потом шепот, еле слышный, как последний вздох умирающего.
— Почему… так больно?.. Звал тебя… но сейчас… слишком поздно…
— Звал…? Ты, подонок, ты никого не звал, ты украл моего брата!
Бурлящий гнев, так долго скрытый внутри, выплеснулся наружу. — Где ты? Черт тебя побери, ты скажешь мне, где находится Стивен Сулавейо, или я тебя найду и буду рвать на куски, часть за частью! — Никакого ответа. Разъяренная как фурия, она открыла рот, чтобы опять запеть и притащить Иного сюда за его метафорическое ухо, но остановилась, потому что гладкий черный ствол содрогнулся, еще и еще — ветки наверху беспорядочно забили по воздуху, сбивая листья и сучья с других деревьев, а черные корни зашевелились и вспенили озеро.
Потом, с внезапностью испуганного океана, возвращающегося в раковину, дерево обрушилось — молниеносное подражание тому, что происходило с детьми-ведьмами, но, в отличии от них, дерево не просто съежилось: оно растаяло, превратилось в ничто; еще мгновение назад оно стояло перед ними, а сейчас только грязная земля и бурлящая вода напоминали о том, что оно вообще существовало.
Каменная Девочка повернулась к Рени, ямки-глаза расширились, рот превратился в глубокую пещеру.
— Ты… ты убила его, — сказала она. — Ты убила Ведьмино Дерево.
ГЛАВА 19
Самый Храбрый Человек в Мире
СЕТЕПЕРЕДАЧА/НОВОСТИ: АНВАК арестовывает своих собственных пользователей за несоблюдение правил
(Изображение: дом обвиняемого Вильдбьерга, Оденсе, Дания)
ГОЛОС: Датской музыкальный продюсер Налл Вильдбьерг ненадолго попал за решетку и сейчас преследуется по суду охранной корпорацией АНВАК за нарушение контракта — он не сообщил им о преступлении, совершенном в доме, который они охраняют.
ВИЛЬДБЬЕРГ: "Да эти люди просто сумасшедшие! У меня была вечеринка, и кто-то взял чужой плащ — случайно, я уверен. Эти сумасшедшие из АНВАКа увидели это, и не только арестовали его — моего гостя! — но и теперь преследуют меня, тоже! "
(Изображение: анонимный адвокат из международной юридической фирмы Торн, Таксис и Постхорн, представляющий интересы АНВАКа)
АДВОКАТ: "В контракте, который вы подписываете с нами, на странице сто семьдесят ясно сказано, что обо всех преступлениях, происходящих на охраняемой территории, надо немедленно сообщать в компанию. Мистер Вильдбьерг не имел права игнорировать преступление — и сам совершил преступление, попадающее под юрисдикцию Датского и Международного законодательств".
Я ДОЛЖНА помнить об Орландо, и все, сказала себе Сэм, возможно в двадцатый раз за последние несколько часов. Тогда я смогу идти дальше. Она спотыкалась от усталости и чувствовала себя несчастной, ей настолько не хватало родителей и родного дома, что хотелось плакать, но все это была ерунда по сравнению с тем, что Орландо выносил каждый день.
И все равно его убили, не могла не напомнить она себе. Что толку быть храбрым, таким храбрым…
— Я думаю, пора отдохнуть, — сказал! Ксаббу. — Мы уже и так прошли очень много.
— И ничего не изменилось, — резко сказала она. — Мы, что, собираемся идти вечно? Какой смысл, а? В том, чтобы идти вперед, я хотела сказать. Это же не настоящий мир.
— Да, я полагаю, — ! Ксаббу легко опустился на землю, как если бы они не шли без перерыва весь день — у самой Сэм ноги дрожали от усталости. — Но это не означает, что в нем нет… какое слово? А, наверно логики.
— Логика. — Она фыркнула. — Слово Рени.
— Да, это ее слово, — согласился! Ксаббу. — Мне очень не хватает ее — всегда думающей, удивляющейся, пытающейся придать смысл каждой детали. — Он посмотрел на фигуру, идущую по гребню невысокого холма, с которого они только что спустились. Конечно Жонглер, устало тащившийся за ними с мрачной решимостью, которая почти восхищала Сэм. У него было относительно молодое и здоровое тело, вполне подходящее человеку средних лет, но сам Жонглер давно не ходил в таком теле достаточно долго и ощущал бесконечность пути еще острее, чем она.