С этими словами Кият подошел к генералу и подал ему свиток, также скрепленный печатями.
Ермолов удивился, как хорошо туркменский старшина говорит по-русски. И сразу почувствовал к нему уважение. Подкупало в Кияте не только его знание русского языка, но и умение держать себя непринужденно, с аристократической осанкой.
Ермолов распечатал свиток и увидел две бумаги: на туркменском и русском языках. Прочитал бегло, свернул и сказал:
— С вами, Кият-бек, у меня будет отдельный разговор.— И, помолчав, опять обратился к хивинцам:— Так что же вы имеете ко мне словесно? Переведите им мои вопросы, Николай Николаевич.
После перевода слов командующего послы ответили, сначала один, затем другой, примерно одно и то же: Мухаммед-Рахим-хан просил показать его людям Кавказ и воинство кавказское, а также все интересное. Ермолов благосклонно согласился, понимая что хивинцы намерены прощупать мощь русских.
«Ну, что ж, — решил генерал, — если я им покажу силу России, то, пожалуй, хан хивинский впредь станет со мной говорить более мягким языком...»
— Я скоро поеду в Тифлис и возьму вас с собой, -зал Ермолов. И Муравьев опять перевел суть сказанного гостям. Затем генерал предложил им отдохнуть. Он освободил и полковых офицеров. Попросил остаться только Муравьева и Верховского. А Кияту, когда тот встал с крес-ла, сказал:
— Ты не спеши, Кият-бек... Поговорим с тобой. А сын пусть идет, гуляет. — Ермолов дождался, пока закрылась за офицерами дверь, и сразу перешел к делу.
— Люди твои, Кият-бек, судя по письму, хотят стать подданными моего государя. Что их заставляет идти на это? Лишения от персиян, голод... или другие какие причины?
— Все так, как сказано в послании нашем, ваше превосходительство, — сказал, вставая, Кият. Ермолов сделал знак рукой, чтобы сидел. Кият вновь опустился в кресло, продолжал: — Персияне — наши главные враги, от них житья нет...
Ермолов, глядя на Кията, соображал: «Объединить иомудов и поставить над ними главным Кията! С помощью организованной силы мы могли бы безбоязненно водить караваны через пески, в глубь Средней Азии, не опасались бы нападений кочевников. А в случае раздора с Персией, эта же организованная сила может выступить на русской стороне и наделать немалый переполох в стане врага, со стороны Астрабада...»
— Не только персы, но и Хива нас тревожит, — продолжал Кият. — В день прибытия из Хивы Муравьева караванщики распустили слух, будто Мухаммед-Рахим-хан собирает войско на персиян: прогнать их хочет из Кумыш-Те-пе, а нас подчинить себе...
— Много он захотел, этот Мухаммед, — небрежно проговорил генерал. — Если вас подчинит, то и нам крепостцу на том берегу не даст построить. Так ведь, Кият-бек?
— Истинно так...
— Стало быть, нельзя ему поддаваться!
— Голодом хочет взять, — сказал Кият. — Цену на хлеб в три раза повысил для туркменских купцов.
— Хлебом я помогу, — тотчас отозвался генерал.— В самое ближайшее время пришлю судно с хлебом, продадим вам хлеб по самым умеренным ценам... А там увидим. У нас говорят: поживем — увидим.
— Спасибо, ваше превосходительство, — признательно сказал Кият.
Ермолов вышел из-за стола, давая понять, что разговор окончен. Кият тоже встал. Генерал, указав кивком на Верховского и Муравьева, сказал:
— Вот с ними, Кият-ага, общайся пока... У меня много дел. Как освобожусь — позову еще. Вечерком заходите все ко мне... на чай...
Вместе вышли во двор из казенного полкового помещения. Верховский повел Кията за ворота, в дом армянина Муратова, где разместились послы. Муравьева немного задержал командующий.
— Прости, Николай, — сказал он, — для личных дел вовсе времени нет, поговорить даже толком некогда. О походе твоем непременно все выслушаю... А пока говори, если ко мне что-нибудь у тебя есть...
— Да ничего такого нет, Алексей Петрович... Жалко вот — Пономарева обидели, не позвали к себе. Старик обижен...
— Ослушнику поделом,— твердо сказал генерал. — Он не выполнил моего приказа... Отказался.
— Я знаю об этом, Алексей Петрович, — отозвался Муравьев. — И думаю, кто же тот другой, что согласился на такое.
Ермолов грозно сверху вниз взглянул на Муравьева. Капитан ждал — сейчас генерал выругается. Ермолов набрал в грудь воздуха, выговорил сдавленно:
— Я не о согласии говорю, а о приказе...
Некоторое время шли молча. Обоим этот разговор был до крайности неприятен. У ворот, где топтались казаки — охрана генерала — Алексей Петрович остановился, сказал: