придется ехать в Бухарию. Проведете следующее лето в Туркмении. Инструкцией относительно второй экспедиции вас снабдим.
— А как же с туркменами, ваше сиятельство? Что же я им отвечу, когда они меня спросят о решении государя?— забеспокоился Муравьев.
— Скажете, что государь заводит с ними дружбу н деловые связи. Впрочем... Князь, где у вас проект решения Комитета? — спросил он Чарторыйского. Тот вынул из папки бумаги, передал вице-канцлеру.
— Зачитай-ка первый пункт, послушаем, — приказал он секретарю. И тот, нараспев, крутя головой в широком воротнике, прочитал:
— «Генерал Ермолов будет уполномочен принять благосклонно объяснения поверенных, присланных к нему от иомудского поколения туркмен, и объявить им, что государь-император, по милостивому своему расположению к оному народу, соизволяет на участие твердых и постоянных сношений как дружественных, так и торговых, подобно тем, кои существуют е прочими независимыми народами, обитающими в краях, ближайших к империи его величества».
— Достаточно, — прервал чтение вице-канцлер в опять взглянул на Муравьева. — Все ли вам ясно, полковник?
— Да, ваше сиятельство...
— Ну, а полный текст решения мы пришлем Ермолову. И указания относительно второй экспедиции тоже ему вышлем. Итак, господа, васедание считаю оконченным.
Покидали кабинет медленно. Никто не торопился. Муравьеву тоже пришлось задержаться. Те, кто его видел впервые, но слышал о хивинском заточении, спрашивал; с деланным ужасом: «Неужели этот восточный сатрап посмел так обращаться с послом великой России?» Муравьев терпеливо отвечал на вопросы холодновато-вежливых господ и потихоньку шел к парадной лестнице. Вырвавшись, наконец, в вестибюль, он быстро отдал честь какому-то встречному генералу и вышел в массивные парадные двери на площадь. У набережной остановил извозчика, сел в карету и поехал на Каменный остров, к Никите, чтобы вечером вместе отправиться на бал к Трубецкому
СЫНЫ ВОСТОКА
На расвете двор Грузинского полка заполнялся топотом сапог и выкриками унтеров. Гремели рукомойники и шаркали ножные щетки, лязгали в столовой жестяные миски. Затем слышались строгие команды: роты строились на огромном плацу между зданиями казарм.
Важный полковник вышагивал перед солдатским строем.
Выслушав доклады, начинал бранить весь полк за плохой польем, за медленное построение, за шум в столовой. Наконец, приказывал офицерам разводить роты на учения, и начиналась муштра.
Было, однако, в углу полкового двора небольшое здание, где не почитался воинский распорядок. В этом доме с деревянным крыльцом, окруженном деревьями, были необычные постояльцы. Тут жили аманаты — заложники, — сыновья знатных беков, князей, ханов. С помощью этой «младой мусульманской гвардии» командующий повелевал в ханствах Кавказа.
Число аманатов постоянно менялось: уходили одни, приходили другие. Безусые юнцы и молодые беки с курчавыми бородками жили под одной крышей. Все носили одинаковую одежду — темно-синие черкески с газырями, панталоны и красивые круглые шапки — асечки.
В это генеральское заведение был помещен ранней весной сын Кията, Якши-Мамед, едва отец с русскими офицерами и хивинскими послами выехали за пределы Тифлиса.
Кавказцы тотчас его обступили, принялись разглядывать со всех сторон — туркмен они раньше никогда не видели. Расспрашивали новичка каждый на своем языке, пытаясь вырвать хоть слово.
Якши-Мамед кое-что понимал, но молчал и только хмурился: слишком неприятна была для него казенная армейская обстановка.
Часом позже ввели еще одного аманата — красивого аварца с тонкими, надменными чертами лица и крашеной курчавой бородкой. Был он в такой же одежде, как и все, но сразу на сей счет внес полную ясность.
— Эй вы, сыны Востока! — сказал он развязно. — Не думайте, что я надел на себя платье, шитое русскими. Эта одежда моя. В ней меня взяли под Акушей, когда мне ничего не оставалось, как сдаться в плен. А зовут меня Амулатом. Запомните! Я — племянник Ахмед-хана Аварского и сын погибшего в бою Гасан-хана!
Сообщение возымело действие. Многие слышали это имя. Оно целое лето гремело по всему Дагестану. Об Амулате ходили чуть ли не легенды: на полном скаку он без промаха стрелял из ружья, мог поднять, опять же на скаку, шапку с земли, пролезть под брюхом лошади и снова сесть в седло. Он участвовал во многих сражениях, и не одна русская мать оплакивала своего сына, голову которому срубил Амулат...