Пока отец и сын обменивались своими впечатлениями, Ермолов, отвалившись на спинку кресла, смотрел на них с улыбкою и, посасывая чубук, пускал кольца дыма. Но едва Кият-хан отошел и сел на прежнее место, командующий строго спросил:
— Аманат... Ты разве не знаешь, как входят к генералу?
— Знаю, ваше высокопревосходительство! — отчеканил Якши-Мамед.
— Ну, так в чем же дело?
Якши-Мамед на секунду надумался, вышел из кабинета и, вновь войдя, доложил о своем прибытии. Ермолов и все сидящие у него засмеялись. Затем генерал сказал:
— Ну что ж, господа послы. Поездили вы по Кавказу достаточно, письмами мы обменялись, подарки вами получены. Дозвольте благословить вас на дорожку, да и отправляйтесь в путь. А к вам, Кият-ага, просьба. Поезжайте вместе е хивинцами — проводите их. Заодно прихватите с собой Муратова, и помогите ему отыскать дли меня двух жеребцов — покрупнее да поноровистей. С Муратовым и возвратитесь сюда. Как раз и дело ваше решится. — Кият в знак согласия почтительно кивнул, и Ермолов поднялся с кресла.
Утро было ласковое. В синеву неба глубоко врезались ощетинившиеся зелеными лесами хребты гор. Ярко разливало лучи солнце. Серебрилась и глухо шумела полноводная Кура, провожая азиатов. Дорога долго шла вдоль берега. Но вот она втянулась в ущелье. Данильковский остановил дрожки, пояснил:
— Ну что ж, господа, дальше ехать не велено.
Все остановились. Амулат соскочил с дрожек. Якши-Мамед тоже слез с седла и, держа коня в поводу, отошел с аварцем в сторону.
— Эх, привык я к тебе, Якши-Мамед, — сказал с сожалением Амулат. — Кабы была моя власть, отправился бы с тобой на ту сторону моря, а твое кочевье.
— Я ехоро приеду, — отвечал Якши-Мамед. — Ты только к Зулейхе больше никого не води. Она покля лась, что любит меня одного!
Амулат засмеялся, сначала тихо, затем сильнее. Уж очень рассмешила его наивность молодого, неопытного друга. Однако говорить о том, что у нее каждую ночь бывает по меньшей мере двое таких, как Якши, аварец не стал. Только согласно помотал головой, хлопнул друга по плечу и сказал:
— Ну, ладно, поезжай! — И порывисто обнял его. Потом подошел к Кияту, пожал ему руку, попрощался с хи-винцами и сел в дрожки.
Кавалькада с азиатскими послами вскоре скрылась в тихом тенистом ущелье.
РАСПРИ
По Челекену разгуливал хлесткий пыльный ветер. Зеленые, в сиреневых ожерельях, кусты тамариска гнулись к самой земле. Одна за другой на берег закатывались вспененные волны.
Две женщины в ярко-зеленых кетени и малиновых борыках (Борык — головной убор цилиндрической формы), цепляясь за ветки кустарника, выбрались на Чох-ракские бугры. Вдали виднелось соляное озеро, ближе — с десяток войлочных юрт.
— Вот ее кибитки. Тувак-джан, — переводя дыхание, вымолвила Нязик-эдже. — Еще три дня назад там их не было. Говорят, спасаясь от хивинцев, она кое-как успела сесть в киржим.
Тувак сочувственно улыбнулась, но тотчас на ее белом полнощеком лице появилось недовольство:
— Приткнулась здесь, как слепая утка. Уж не думает ли она сделаться главкой ханшей?! — Порыв ветра поднял подол кетени молодок женщины, обнажив щиколотки и узорчатые манжеты балаков (Балаки — длинные, до щиколоток, шаровары). Тувак огладила платы и сердито принялась рассматривать кибитки гасанкулийцев.
Один аллах ведал, что больше всего беспокоило молодую жену Кият-хана: желание стать хозяйкой острова или боязнь показаться на глаза его старшей жене. От старухи Кейик она уже успела натерпеться в Гасан-Кули. Бывало, стоило Тувак встретиться с нею у тамдыра или котла, у той глаза обволакивались могильным холодом, а и» уст вырывалось угрожающее шипенье. Прошлое вспоминалось с досадой и неприязнью.
— У, богом ушибленная, — в слезливом бессилии выдавила из себя Тувак и поджала губы.
К кибиткам гасанкулийцев подъехал всадник, спешился. Из средней юрты вышла Кейик, взяла коня за повод.
Женщины поспешно спустились с бугра и пошли к своему кочевью.
Приезжий традиционным «салам алейкум» поздоровался с Кейик, подождал, пока она привяжет коня, и вместе с нею направился в кибитку. Тотчас появился на подворье и тоже вошел в юрту юноша в красном полосатом халате и белом тельпеке.
— Бой-байе! — радостно воскликнул он. — Дядя Гаган-Нияз! А мы думали, ты рыбий клей в Хиве продаешь...
— Напродавался, — неохотно отозвался Таган-Нияз. Он вяло похлопал Кадыра по плечу, затем подошел к Кейик и вопрошающе заглянул ей о глаза. — Ну, сестрица... Постарела ты. Глава опухли...
Тяжело вздохнув, Кейик склонила голову. Невероятная боль, осевшая серым пеплом на душу, мешала ей высказать свою горечь. Таган-Нияз тоже нахмурился. Так они стояли е минуту в безмолвии. Затем Кейик пошла и принесла чайник, расставила на кошме пиалы и положила сухую лепешку чурека. Сама тоже села рядом с братом и сыном.